Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

Медь была очень прохладной. Она не была холодной, но и теплой не была. Чтобы высидеть яйцо, нужна определенная температура, и мальчик в этом чане не очень отличается от яйца. Температура в чане определенно была далека от температуры высиживания.

Он стал подниматься по приставной лестнице и, когда дошел до половины, старался не заглядывать через край. Крышка была стеклянная, и когда он в конечном счете все-таки добрался до верха, ему пришлось посмотреть внутрь, иначе какой смысл был вообще подниматься сюда?

Было бы неверно сказать, что кандидат мертв, – у мертвецов нет их природной Искры, а этому еще нужно дождаться, когда его Искра вернется к нему, – но он был настолько близок к смерти, насколько позволяли обстоятельства. Безошибочное свидетельство того, что для манипулятора холстом была жизнь, не только отсутствовало, исчезла даже сама вероятность жизни. Кандидат лежал там, свернувшись калачиком, только голова была откинута назад так, что лицо оказалось прижатым к внутренней поверхности чана, отчего искрился прямой клинок его длинного носа.

Господин спустился по лестнице и поспешил в кабинет, где находилась колба с исходной душой кандидата. «Душа» – неправильное слово, так же как неправильно было бы называть мертвым его тело, но если вы впитали это слово с молоком матери, то оно возобладает над более сложным рядом концепций, которые передают данный факт более достоверно. В колбе находился вибрирующий тон холст-состояния мальчика, содержащийся в водной памяти второго мальчика – почти наверняка в памяти Соломона Пила, – в его неискренних слезах, одна капля которых, если ей позволить коснуться кожи кандидата, к тому же во время произведения соответствующего заклинания, вернет мальчика в холст-когерентное/Искроспособное состояние.

Она сияла сверхъестественным зеленым светом, но причина этого состояла в том, что зеленым было стекло; тем не менее болезненные и странные тени наполнили комнату, когда Себастьян притушил лампы, чтобы зажечь свечи, нужные при заклинании. Он сделал необходимые жесты, перед тем как поднять крышку чана, а когда вытащил пробку, неслышная музыка мальчиковой души заставила задрожать свечное пламя, отчего тело мальчика, казалось, сжималось и извивалось на дне медной чаши. Когда Господин обрел уверенность, что всё получилось, он задул свечу и вернул крышку на чан.

Внутри мальчик будет пробуждаться к своей прошлой жизни, только теперь его тело стало прототелом Беллоуза, и он будет, если проживет достаточно долго, пребывать в недоумении – откуда у него такие странным образом согнутые конечности, такое глубокое дыхание и волшебные ощущения, которые он теперь осознает. Правда, всё это будет только, если он проснется, но из того же кабинета, в котором Господин брал колбу, теперь он взял клочок бумаги, в который было завернуто что-то размером с горошину. Это был порошок, который при контакте с воздухом рассеивается в нем и впитывает в себя любые элементы Искры, и теперь Господин поднялся по приставной лестнице и высыпал порошок в чан. Раздался треск, какой слышен при взрывах шутихи, встречающей сопротивление, порошок нейтрализовал холст-состояние мальчика, но без полного его удаления из холста, и теперь, надеялся Себастьян, мальчик будет в достаточной степени «живым», чтобы принять колбу со слезами Беллоуза, когда придет время.

Он спустился, наплевав на удушение, которое будет чувствовать мальчик в начале пробуждения, на мягкие удары головой по меди, и поспешил к своему столу. На нем лежали его записки для книги «Пирокластический призрак», в которой уже было пятьсот страниц, и закладки почти в таком же количестве, и пометки, и чернильные вставки. Он разгладил края и передвинул книгу на середину стола. Под заглавием были различные подзаголовки, вычеркнутые: «Инструктивные мемуары», «Как я унаследовал холстовый тонтин, включая заклинания», «Против Ассамблеи», «Против Бога и человека», «Как использовать врага в качестве оружия». Некоторые подзаголовки были так тщательно вычеркнуты, что прочесть их было невозможно. Под всем этим он написал свое имя.

Приблизительно через две трети страниц книги лежал кусок голубого фетра, и Господин раскрыл книгу на этом месте. На обеих страницах был нарисован медальон, который был прокомментирован как на английском языке, так и оккультными знаками Крестового Похода.

«Пирокластический призрак» представлял собой, как об этом свидетельствовали вычеркнутые названия подзаголовков, автобиографию и учебник, и, глядя на диаграмму, Себастьян раздумывал, какой из этих двух видов он предает, отказываясь вводить в диаграмму недавние кульбиты медальона. А ведь это, безусловно, был факт его жизни, и хотя никакой мемуарист не включает в воспоминания всё, что с ним происходит, этот случай был не из тех, что можно пропустить без зазрения совести. Технические проблемы с процессами или слабость, чтобы противостоять тому и другому, следует считать важными для любой инструкции по повторению его подвигов. Почему он не хотел взять свое перо и нацарапать на пергаменте необходимые замечания?

Он вытащил медальон из кармана, оттопыривавшегося так, будто там лежал шар для снукера. Нет, это больше походило на коралл в стекле, используемый, как пресс-папье. Нет, это легче пресс-папье. Медальон был подобен очень прочной, небьющейся стеклянной безделушке. Он поводил ею перед диаграммой.

Нет. Это был провал. Это выглядело как провал и было провалом. Он знал об этом и по этой причине не хотел менять свою книгу. Когда он только закончил ее, медальон был триумфом, но теперь он стал покрытой трещинами и дающей утечки обузой, порожденной непродуманным, топорным, дурацким решением. То же самое и с кандидатом – он был дефективной, непригодной, поврежденной в ходе трансляции пародией на ребенка. Любой Беллоуз, созданный из этого мальчика, будет порченым, любая устойчивость, созданная с помощью этого Огнива, будет обречена на провал.

Сам Господин был провалом. Книга была провалом. Весь его план будет провален. Все усилия уйдут впустую.

Он направился за Целительным Средством и автоматически налил себе бокал, потом другой, а потом беспрецедентный третий – и ни один не разбавлял водой.

С того мгновения, как донышко третьего стакана ударилось об стол, все события происходили, как в тумане, и позднее Господин не мог с уверенностью собрать воедино всё, что случилось.

Поскольку во вторичном царстве, где находилась чанная, не было ни дня, ни ночи, и поскольку графин на столе был настроен на бесконечное пополнение, Господин толком не знал, сколько времени прошло в данной локальной области или сколько целительного средства и добавок он поглотил. Но он точно знал – и это совпадало с тишиной, неподвижными образами, которые появлялись один за другим вместо его воспоминаний, – что кандидат прошел по всем чанам, а рукопись во многих местах была отредактирована. В любом случае это было очевидным, поскольку мальчик находился в чане номер восемнадцать – его оккультные знаки светились, – а страницы рукописи были разбросаны по всем наличествующим предметам мебели, некоторые лежали стопками, другие – по одной.

Ему как-то раз сказали, что слова приходят к писателям каким-то способом, который автор не может объяснить, и теперь он мог подтвердить эту мысль, потому что, взяв первую попавшуюся ему страницу, он обнаружил на ней длинный список брюзгливых персонажей, риторически очень убедительный манифест – он узнал его по собственному почерку и по собственным мыслям, вот только выражены они были таким образом, что приобретали местами драматизированный, а местами изворотливый и извиняющийся тон. Кроме того, идеи были настолько знакомы ему, что он понятия не имел, зачем им требуется повторение, в особенности в такой высокопарной, а потом депрессивной манере, в какой написана эта страница.

То же самое можно было сказать и о следующей странице, и еще раз – о следующей, и он, бросив взгляд на чан номер восемнадцать, вернулся к своему столу и обнаружил, что диаграмма, которая ввела его в подавленное состояние, теперь имела кучу логических параллелей, обозначенных к тому же карандашами разных цветов.

Себастьян вздохнул, повернулся спиной к «Пирокластическому призраку» и побрел по скрипучим доскам к приставной лестнице. Делал он это медленно, а когда взялся руками за среднюю ступеньку, то не стал сразу же подниматься, чтобы узнать, на каком этапе его оставленное без присмотра изделие