Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

оставило его. Повсюду валялись исписанные страницы рукописи – зрелище не самое приятное для автора, но Господин был не настолько жестокосердечен, чтобы при виде мальчика, пребывавшего в подобном состоянии, не признать, что это явно хуже. И процесс настолько близок к концу, что Беллоуз-подобие кандидата уже должно было ярко проявляться.

Он простоял так довольно долго, сосредотачиваясь на собственном дыхании, укрепляя собственное самообладание, и хотя отчасти его состояние объяснялось тем, что его голова и желудок подняли восстание после столь беспардонного к ним отношения, причина состояла еще и в том, что, как ему казалось, он не выдержит созерцание того непотребства, в которое он превратил нового Беллоуза. Его воспоминания о прежнем парне были ясными, и цельными, и незамутненными, и он хотел их сохранить именно в таком виде.

Его вымотала его собственная тактика откладывания неприятных дел на потом, и он собирался уже принудить себя к какому-либо действию, как вспомнил кое-что. Он вспомнил о своем возвращении в Особняк – настоящий, который он перенес из материального царства в промежуточное вестибюльное. Он уже не мог вспомнить, почему сделал это – его понес ураган активности, насущных нужд, тошнотворного чувства самоуничижения, – но он хорошо помнил, что спал там. «Спал» – неправильное слово, он вошел в какую-то кому, подобную тем, в какие входят иногда переборщившие с Целительным Средством, когда тело в целях защиты цепенеет, и хотя разум всё еще участвует в гонке, конечности могут только одно: доставить их обладателя до ближайшего места, где можно лечь. Так он и лежал, и потел; бог знает сколько времени.

И теперь, когда он подумал о состоянии комы, то вспомнил, как выходил из нее, транслируя себя назад в эту чанную. Беспокоило его, кроме странного ощущения, что это случилось с кем-то другим – с его подобием, бесконечно ничтожнее, чем сам он, – то, что он помнил собственное удивление.

Да, это помнилось совершенно ясно. Он удивился, увидев, что рукопись разбросана по комнате. Он удивился тому, что кандидат находится в восемнадцатом чане. Он удивился, а после пришел к выводу, который заставил его вернуться к столу, поднять графин Целительного Средства и выпить из горлышка, как забулдыга пьет эль. Это и последующее допивание всех оставшихся капель стало причиной остального потерянного времени.

А теперь он вспомнил, к какому выводу пришел.

Он сделал первый шаг по приставной лестнице, и вывод принял более окончательные формы, необходимый контекст зависел от его, контекста, прояснения, от последствий. Второй, третий и четвертый шаги прояснили всё, и он быстро сделал еще несколько шагов, необходимых для того, чтобы он мог заглянуть в чан, все ощущения болезненного изнеможения внезапно оставили его. Он заглянул внутрь на самое короткое из всех возможных мгновение, а потом, увидев то, что он и предполагал: себя, сидящего на корточках внутри чана с пистолетом в руке и смотрящего вверх. Пуля попала ему в лицо – пуля из его же собственного пистолета, нечто такое, что начисто снесло ему голову по самую шею и мгновенно убило его.

XVII

Ее наследник, часть третья

Когда Гэм Хэллидей просыпался в трущобах – это было до Натана, даже до Присси, когда он еще был слишком мал, чтобы иметь друзей – во рту у него иногда обнаруживались какие-то ужасы. Палтусы запрыгивали на его напольный матрас прямо из Живой Грязи. Им нужно было то, что находилось в его голове, или в горле, или в носу.

Гэм мог открыть глаза утром и найти чье-нибудь тело у себя между губ, наполовину у себя во рту – орудует позвоночником, когтями или щупальцами. Или под языком, или между деснами и щекой. Ему требовалось несколько мгновений, чтобы понять, что происходит, потом проплеваться, или прокашляться, или перекусить то, что нарушило его сон – то, что погрузило его в панику.

По этим причинам у него осталось так мало природных зубов.

Он признавался, что часть зубов была у него выбита в драке, некоторые ему удалили его сестры, чтобы прекратились его ночные стенания от зубной боли, но остальные были сгрызены до корней палтусами, или растворены выделениями палтусовых желез, или поломаны о кости палтусов, если Гэм их пережевывал. Пара расшатанных молочных зубов была украдена каким-то слепым идиотом, который загорелся совершенно иррациональным желанием завладеть ими и имел достаточно сил вытащить их из десен, пока Гэм спал.

Трущобные ребята знают, что если зуб вытащен из десны, то восстановить его уже нельзя, поэтому он не тратил себя на мысли о них… разве что во сне, поскольку сны дело бесплатное. В них он носился на всех четырех, плескался в Грязи, хлопал по ползущим тварям кулаками, в их размолотых животах находил свои зубы, засовывал их назад.

Это ему и снилось сейчас – как он тянется к раздавленному палтусу и вынимает из него свой чистый коренной зуб. Он взял его в руку, протер и засунул в ямку в десне.

Он резко открыл глаза и скрежетал зубами – новенькие, которые выросли, когда Натан сделал их точно соразмерными, чтобы вернуть на место в челюсти, – и ощущение у него было такое, будто сбылась мечта.

Эти новые зубы были сильными, они не болели и не шатались, и их не перекашивало в сторону, когда он кусал что-то твердое, и, хотя говорят, что люди быстро забывают боль, когда она проходит, Гэм свою не забывал. Он должен был бы испытывать благодарность этим утром за ее отсутствие.

Но никакой благодарности он не испытывал.

Он бы вернул себе свой прежний беззубый рот, если бы мог.

То же самое и с его глазом. Пэдж проколол ему глаз вскоре после того, как Гэм начал работать на него, вытащил из глазницы и отрезал от нерва, чтобы преподать ему урок. После этого глаз болел много лет, как болели и его зубы, временами глаз болел очень сильно, несмотря на то, что его не было. Теперь Гэм жалел о его замене, хотя новый глаз дал ему новое ви́дение мира – лучезарное, в разных цветах, но его разум отказывался это понимать. Новый глаз вступал в противоречие с природным глазом Гэма, он не дал Гэму двойного видения, новый глаз не видел вещи яснее старого, просто он показывал ему более сложный мир, чем другой – более плоский, более мягкий, более слабый глаз.

Ему бы испытывать благодарность за этот новый способ видения, но, если бы ему хватило мужества, он бы вырезал у себя этот новый глаз.

Он, однако, огляделся, посмотрел своими разными глазами, проскрежетал своими идеальными зубами, и его разум принял день, каким тот был: новым и чистым. Это противоречило тому, что он чувствовал нутром, так что он закрыл ладонью новый глаз и посмотрел на мир более мрачным, серым глазом, который всё видел печальным и изношенным.

Когда он моргнул старым глазом и обнаружил, что оба они закрыты, то увидел падающих Двух Джо и заставил себя смотреть, как они упадут на конек крыши внизу и сломают себе спины.

– Всё в порядке? – спросила Присси из внешнего мира. – Что-то не так?

Гэм открыл оба глаза и увидел перед собой своего друга – девочку, какой она была: порванная одежда, в карманах ни гроша и готовность делать то, что нужно делать, – и еще одну девочку, такую же прагматичную, но в вещах другого, более высокого, мира, по внешнему виду она была такая же, но он в ее присутствии чувствовал себя не в своей тарелке, словно он должен стать ей ровней, стать лучше, чем раньше. Перевоплощенным.

Только никаким перевоплощенным он не был.

Он закрыл новый глаз и снова увидел ее: Присси, какой она была прежде, теперь стояла, уперев руки в боки, хмурилась так же недовольно, как он, такая же порченая, вот только теперь он знал, что она лучше его, и ему придется и дальше обманывать себя, чтобы видеть ее такой, как прежде.

– Ты глухой? – сказала она. – Я спросила: