Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

годится исключительно для экстенсивного, хотя в основном и пассивного понимания и не подходит для конкретики – и Сириус, только потому, что еще не освободился от своего прошлого существования и пока оставался неискушенным, думал так же, как прежде, когда приносил Натану клятву преданности. Несмотря на то, что он выбрал петляющий маршрут, он всё еще имел цель – найти Натана.

Может быть, Сириус станет богом, для которого мирские заботы останутся не чуждыми. Бог может выбирать, как ему использовать себя, и хотя все знания стремятся к универсальности, возможно, собачья универсальность и человеческая универсальность суть вещи разные, а потому собачий бог вполне может в большей мере интересоваться сутью вещей, какие они есть сейчас, чем какими они были всегда, поскольку собака мыслит только текущим мгновением – о кости, которую он обгладывает сейчас, а не о тех костях, которые он уже обглодал или будет обгладывать.

Облака в небе снова собрались в густую тучу, тяжелую и серую. В отсутствие стай фениксов, огненные вспышки рождения-смерти больше не появлялись на фоне этих облаков, которые тем не менее вспыхивали и гасли на особый манер, свойственный небу над Мордью, приобретшему оранжевый оттенок от пожаров, бушевавших на всех склонах. По мере того, как Сириус поднимался всё выше, эти облака превращались в туман, который задерживался вокруг стволов огромных деревьев, тянущихся в зону невидимости, где рассеивались в высоте, и чем дальше, тем больше становились похожи на пятна тьмы в единообразном тумане.

Сириус неизменно шел вверх, где строй деревьев становился всё теснее, а облака всё гуще.

Его шерсть пропиталась непролившимся дождем, дыхание похолодело, и волшебство его божественности повсюду, куда бы он ни посмотрел, оставляло радуги – идеальные цветовые круги, как отражение его великолепия от любого предмета, что находился впереди.

Склон становился всё круче.

Представьте, что вы вытягиваете из кастрюли расплавленную карамель, собираясь начать засахаривание: на поверхности наклон, по мере того как вы тащите, мягок, но вдруг начинается экспоненциальный рост угла, и вязкое тело затвердевает, превращается в гибкий шип. Именно это и случилось, когда Господин сотворил Гору Мордью. Сириус со всей обширностью его знаний смог взглядом вернуться назад во времени – к тому мгновению, когда всё это и случилось, в мир, подобный тянучке. Он видел, как Господин придавал прочность своему новому городу, крепко удерживая его на месте, несмотря на его противоестественность. Новая Стеклянная Дорога кольцами поднималась этим новым головокружительным маршрутом, тесно примыкая к шпилю, проникая сквозь деревья, которые продолжали карабкаться вверх, хотя и искривленные тем же волшебством, что обеспечило их растяжение, а Сириус тем временем пробирался между идеальными сооружениями Господина и стволами деревьев, которые никогда не были такими неустойчивыми, глотал холодный воздух, дышал им.

Когда он поставил лапу на Новую Стеклянную Дорогу, ее элементы активизировались, отчего он поскользнулся, и ему пришлось спрыгнуть на плетение деревьев, которые спружинили и сбросили его назад на Дорогу, которая в свою очередь снова сбросила его, и только благодаря ресурсам, которыми наделены боги, он смог замедлить мир, чтобы у него появилось время на адекватную реакцию, состоявшую в том, что он на некоторое время лишил гравитацию и плотность возможности воздействовать на него.

Наконец идти дальше было некуда – он остановился перед Особняком.

Сириус остановил время для всех и вся, кроме себя самого, иными словами, он бесконечно быстро ускорил себя и в этом состоянии отдыхал – не дышал и не двигался, поскольку воздух вокруг него двигался слишком медленно, чтобы его можно было засасывать в легкие, и фактически оставался неподвижным.

Его задние ноги упирались в ветви деревьев, ломающихся под ним, а его передние лапы были на петле Новой Стеклянной Дороги, злые чары которой неизменно скидывали его.

Особняк предстал перед ним.

Это здание осталось таким, каким было всегда: те же пропорции, те же вымпелы, тот же фасад, те же ниши. Но теперь, в отличие от прошлого раза, когда он видел их, Сириус узнал стройные фигуры в нишах: это были призраки, его фантомно-человеческая волчья стая, каждый член которой был идеально представлен статуей того человека, каким он был прежде. Понимание Сириуса теперь было на уровне понимания бога, и он знал, что эти фигуры высечены из камня и представляют собой материальную репрезентацию их нематериальных сущностей, волшебную преграду Господина на их возможном пути к возвращению в город во плоти.

На их щиколотках под каменными одеяниями были волшебные ножные браслеты, волшебными цепочками прикрепленные к волшебной стальной штанге, которая проходила сквозь стены и фиксировала их на месте, если кто-то вдруг попытается воскресить их и отправить в реальность.

Они были древними стариками, ровесниками Особняка, они обросли лишайником, но погодные условия не тронули камень. Они своими выпростанными руками показывали вниз. Объект их внимания перестал быть тайной для Сириуса – в этом месте находилось замороженное тело Натанова брата, сброшенное со стола, на котором он стоял, и теперь лишенное лица.

Некоторые боги могут отменять волшебство той разновидности, что скрепила реальные формы этих призраков, так долго находящихся вне своих тел, но Сириус не был одним из них. Если призраки рассчитывали, что он вернет им их тела, то их ждало разочарование – он оставил их стоять, где они стояли, указуя руками вниз, – но не исключался и другой вариант: может быть, они рассчитывали, что он уничтожит Господина и тем самым разрушит волшебство, такое развитие событий было всё еще вполне возможным.

Сириус чувствовал всё это своим мистическим органом, знал, где находится враг, но Особняк располагался слишком высоко даже для гибрида бога с собакой, и каждый раз, когда он понижал свой опыт в целях взаимодействия с миром, он удалялся от вершины вниз по склону, отчего листва на деревьях начинала дрожать, облака пускались в пляс, а на Новой Стеклянной Дороге начинался пронзительный звон. И тогда ему снова приходилось ускоряться.

Тем не менее Натан был там. Сириус знал это.

Отсутствие продвижения вперед – вещь особо неприятная для собаки, принадлежащей к тем существам, которые всегда стремятся к чему-то, кажущемуся недостижимым. Задумчивость, склонность к размышлениям, планирование и логика были для него вещами невозможными, Сириус хотел добраться до верха и войти в Особняк. Но когда он попытался, у него ничего не получилось. И что ему оставалось делать?

Издалека до него донесся вой. Это был вой суки – он уже слышал такой прежде: сначала торжествующий и возбужденный из руин города, а потом поощрительный, подобный вою сирены. Это было, когда он сражался с волнами на море, но теперь источник воя находился где-то рядом.

В его мистический орган проник призрак самки собаки, идеальный, отливающий белизной, прекрасный, и Сириус понял, что именно она и говорила с ним прежде.

Она снова завыла, звала его спуститься по склону, и он, кинув один короткий взгляд на недостижимый Особняк, один раз сглотнув слюну, отправился на поиски суки. Он вовсе не отказался от своей первоначальной цели, просто добавил к ней еще одну, а кто скажет, что бог не может заниматься двумя делами одновременно? Никто, поскольку боги всесильны и могут выполнять несколько задач одновременно.

Сириус тоже взвыл и с этим понесся к ней вниз.

Собаки любят бегать, а богособаки любят бегать не меньше простых собак, и когда им есть к чему бежать, они получают радость от движений, совершаемых их конечностями, от ветра в шерсти, который приглаживает им морды, прижимает к голове уши, превращает их в идеальную стрелу, которая летит по улицам, петляет между деревьями, пересекает любые пространства, которые лежат между ними и целью. Их лапы, кажется, даже не касаются земли, а когда касаются, эффект подобен грому, словно бьют колотушкой по басовому барабану с невероятной быстротой, сотрясая при этом землю.

Животное размерами поменьше отвлекалось бы на птиц, или на палтусов, или на рушащиеся от их топота дома, но Сириус был сосредоточен на одном – на движении в сторону воющей суки.

Она снова завыла, теперь гораздо громче, и он мчался к ней,