Тирания бабочки - Франк Шетцинг

все же другую, и от этого легче. Твои воспоминания не создали икону. Ваша последняя встреча. Ваша тайная, темная ночь надежды. Полоса лунного света, разлитого на полу. Мерцание ее прядей, падающих на плечи, словно мазки кисти. Ее макияж, и что на ней было надето или уже не надето. Никогда не выветрится из головы ее аромат. Ты помнишь его как место тоски в постоянной видимости и вне всякой досягаемости. Еще больше твоей тоски – страх найти ее в точности такой, однако женщина в дверях – с короткими волосами, которые блестят как мед еловых пчел, а в уголках ее глаз, вокруг ее улыбки и у начала шеи несомненно угнездились минувшие семь лет. Руки, которыми она обвила тебя, загорелые и атлетичные как никогда, однако мускулы контурированы более четко, чем отметил бы мягкорисующий объектив.

– Ну наконец-то ты.

Наконец-то.

Ты почти вынужденно смеешься. Это не лишено известного комизма. Она целует тебя в щеку, но скорее ближе к уху, чисто платонически, и ты знаешь: вашим губам еще далеко до соприкосновения. Вы целуетесь не по существу, но ваше объятие теплое. Ты знаешь Джоди. Она хоть и стала старше, но осталась Джоди. В эти несколько секунд ты узнаешь так много того, что не надо говорить, но это отнюдь не значит, что ты не попадешь впросак. Итак, ты следуешь за ней, занятой объяснениями, где тут что находится, и это не оставляет тебе времени наделать глупостей – заикаться, растерянно улыбаться. Это не встреча с мертвой. Это свидание. Воскресение. Ничем не объяснимое, но впервые ты не испытываешь потребности найти объяснение, потому что ты все равно объяснил бы неправильно. То, о чем не договаривались, происходит само собой. Тебе даже притворяться не надо. Ты есть тот, кем хотел притвориться: бывший Джоди. Только с чисто выметенным черепом.

Не хочешь ли ты бокал вина? Разумеется, ты хочешь бокал вина. Она достает бутылку – и это не то вино, какое вы когда-то предпочитали. Новая Джоди, новое вино. Ты уже спрашивал себя, где тут остались следы того строительного предпринимателя. На винной полке? Ну и ладно. Вы стоите в ее кухне, маленькой, тесной и подчиненной чудесному Джоди-порядку, зная тайну которого можно уместить целый дворец в каморку – и еще останется место потанцевать. Она рассказывает про свой день в зиккурате, офисном здании на берегу реки Сакраменто, милях в двух отсюда, там размещается министерство.

– Как раз идеальная дистанция для велосипеда, – говоришь ты, продвигаясь на ощупь.

– Да. Если бы его не украли.

А тебе положено про это знать? Она рассказывает об этом впервые или это уже старая тема?

– Я подарю тебе новый.

Она улыбается в свой бокал.

– Я серьезно. «Фарадей», – короткий взгляд, – последняя модель среди электровелосипедов. С брызговиками из древесины кедра.

– Звучит так, будто они платят тебе комиссионные. – Она усмехается и закатывает глаза: – Из древесины кедра!

– Надо попробовать.

– Посмотри на меня, Лютер. С головы до ног.

Ты смотришь. Ты бы все отдал за то, чтобы притянуть ее к себе и ощутить ее всем телом. Зарыться в нее.

– Ну и? – Ее тон становится вызывающим. – Разве у меня было бы такое тело, если бы я разъезжала на электровелосипеде?

– У тебя было бы немножко больше этого чудесного тела.

– Вдвое больше.

– Скорее втрое больше.

Вы дурачитесь как никогда.

– Я бы стала жирной.

– Вот именно. Чудесно жирной.

– Красота складывается из множества маленьких жертв. Как видишь, это воплощенное отречение.

– Отречение? Ты имеешь в виду ту маленькую паузу от одной покупки до другой.

– Это аскеза, ты, дурень.

– Это оставляет мало надежд на ужин. – Неужели она ничего не слышит? Твое сердцебиение должно греметь у нее в ушах. – Хорошо, я куплю тебе самый старинный велосипед, какой только найду.

– Да, будь добр. Скрипучего монстра.

– Без скоростей.

– С жестким пластмассовым сиденьем.

– Да зачем сиденье. Только штанга.

Она смеется:

– Фу, какой ты вульгарный.

– Благороден только усталый.

– Усталому нечего есть. Возьми-ка нож и нарежь куриную грудку. Да помельче, тонкими ломтиками.

Ты видишь, как она вливает в кастрюлю кокосовое молоко, нагревает и добавляет в него желтую пасту карри. Чеснок и имбирь туда же. Стягивает пленку с пластиковой упаковки. Опускает в горячий соус нарезанную морковь, брокколи и стручки сахарного горошка. Ты равномерно орудуешь ножом на доске, еще никогда ты не нарезал куриную грудку с такой точностью. И эти кусочки отправляются в кипящий карри. Джоди солит, дает тебе попробовать. В любой рекламе вы могли бы изобразить идеальную пару. Вы втискиваетесь за откидной кухонный стол, едите, и это как возвращение на родину. Кого интересует, что вы разведены? Ты здесь. Она здесь. Даже Грейс Хендрикс временно рассыпалась в прах где-то на другой планете. Ты с удивлением обнаруживаешь, что впервые со вчерашнего вечера тебя не разрывает паника, в тебе не поднимается крик. В тесноте этой кухни тобой овладевает покой, расширяется в безграничную пустоту, и в этой пустоте набухает нечто могучее, темно-красное и раскаленное, ощущение чистого счастья, которое, ты думал, навсегда утрачено. Ты отпускаешь старую боль, видишь, как она висит там, как облако, и знаешь, что она всегда была лишь облаком, никогда не была тобой самим, и пусть уплывает, как облако. Ты почти уже уверился, что с шагом в эту реальность страшный сон не начался, а закончился, но что-то тебя предостерегает! Этот лед тонкий. Твой стакан полупустой. Больше тебе не выпить. Наркотизирующая власть момента. Уметь балансировать на любом канате. Ты слишком долго проработал в розыске наркотиков, чтобы не знать, как быстро может наступить срыв. Будь начеку. Контролируй. Ты пропустил семь лет. Ничего не испорти.

Ты рассказываешь о нападении женщины красного дерева. Пока ты рассказываешь, направление задаешь ты. Незнакомая, никогда раньше не видел. И Рут тоже получила свою долю. Что или кто за всем этим стоит? Неизвестно. Нападавшая работает на одну IT-компанию в Силиконовой долине, это все, что тебе известно, поэтому надо ехать в Пало-Альто.

– И она все еще там?

– «Там» – растяжимое понятие. – Сигналом тревоги приходит осознание того, что он скоро снова встретит Грейс Хендрикс. – Я не беспокоюсь. – «И ты не беспокойся».

– Нет. А пуленепробиваемую жилетку ты носишь только как модный аксессуар.

Ты смотришь на самого себя сверху:

– Не слишком ли лестно, а?

– Другим я тебя и не знаю.

И вдруг вы стоите на краю безотрадной равнины. Сданная в бою земля, усеянная отмершими чувствами. Территория поражения. Место, куда не ступаешь, в лучшем случае окинешь взглядом, зная, что мир больше, чем воспоминание. Ее глаза медового цвета, как и ее волосы. Ни малейшего упрека. На