Тирания бабочки - Франк Шетцинг

– Поверь мне, – говоришь ты, – я так устал носить на себе эту дрянь.

Но так ли это на самом деле? Ты любишь свою работу. Нет, ты устал носить броню.

– Она защищает тебя, Лютер.

– У меня всегда было что-нибудь, что меня защищает. А у тебя не было ничего.

– Я носила свой жилет внутри.

– Хорошо же мы экипированы, оба.

Морщинки смеха собираются в уголках ее глаз. Она касается твоей руки:

– Десерт?

– А что прокуратура? – спрашиваешь ты за шоколадным мороженым, демонстрируя свое слабое знание предмета. – Они, наконец, нашли что-нибудь для тебя?

– О, у меня было одно очень хорошее собеседование, когда ты уезжал!

– Ну, круто.

– Может, уже осенью.

– Это было бы супер.

– А как прошел твой отпуск?

На сей раз ты уже подготовлен. Благодаря Рут ты знаешь, куда ты хотел, а благодаря квитанциям и рекламным проспектам у тебя в рюкзаке ты знаешь, где ты был. Джоди слушает с искренней зачарованностью: эти задубевшие спины, что поднимаются из моря, словно острова. Птичьи стаи в темноте, их тени и крики следуют за рыбами и насекомыми. Вечернее небо, мраморированное облаками, которые догоняют багровое солнце. Тихоокеанский туман, беззвучно опускаясь, околдовывает прибрежные леса, пока все в них не начинает казаться тебе знакомым. Ароматы пены, древние дугласии и мясо, поджаренное на кедровых дровах. Соленая прохлада ночи, истории за пивом. Потом тебе в голову приходит одна мысль. Выяснить, что-то надо выяснить.

– Я не забыл никакой договоренности? Что-нибудь важное, что обещал тебе?

– Концерт Тами.

– Черт!

– Нет, дурачок, это на следующей неделе. – Она смеется. – Ты ничего не забыл. Но когда она будет играть, ты должен быть как штык, окей?

Когда она будет играть? Что же она играет?

Джоди встает и убирает посуду в машину. Ты помогаешь, близко к ней. Она поворачивается к тебе. Теперь совсем близко. Вас все еще разделяет страх заново строить то, что может развалиться. Ее грудь поднимается и опускается, ваши пальцы находят друг друга. Теперь кто-то из вас должен бы что-то сказать, чтобы это еще сошло за уборку кухни.

– У тебя правда все в порядке, Лютер?

– А что может быть не в порядке?

– Не знаю. Как-то мне кажется, будто мы… как будто впервые встретились после многих лет.

– Может, мы и впрямь по-настоящему встретились впервые.

– Это немного жутковато.

– Жутковато?

Ее зрачки расширились. Кажется, она что-то ищет в твоем взгляде.

– Ты целый вечер знал, о чем я?

А ты думал, что можешь так запросто прокрасться в ее жизнь?

– А у тебя что, было впечатление, что меня это не интересует?

Это интересовало тебя слишком сильно.

Поскольку у тебя нет на это ответа, ты ее целуешь. Она отвечает на твой поцелуй со всей накопившейся страстью и еще во время поцелуя устанавливает дистанцию:

– Я не знаю, когда вернется Тами.

В замочной скважине поворачивается ключ. Вы принимаетесь смеяться: это и впрямь как в плохом анекдоте. Ты испытываешь растерянность, возбуждение, разочарование, облегчение. Но тут является твоя дочь с гитарным чехлом.

– Папа! – вместо «Лютер». Эта Тами всегда говорила «папа»?

Бурные объятия. Поток слов. Проба с музыкой. Звучит все больше похоже на «Блонди». Дебби Харри, великий образец. Тами в Лойолтоне? Ей больше нравится «Альт-Джи». Музыкальный период? Ошибка, но она ведь и не играет на гитаре. Ты все узнаешь, даже без вопросов. На следующей неделе они выступают в Юба-театре, ты же сам ее на это навел, Тами и троих ее соучеников, кавер-версия, свое. Неужто надо вывешивать плакат? Лучше не спрашивать. Тами уже завтра идет на прослушивание. Ты смотришь на часы. Без четверти десять.

– Мне еще надо работать. Из-за Пало-Альто. Не сердитесь…

– Мы бы и сами тебя выгнали, – говорит Джоди с искусственным зевком. – Мне рано утром надо в зиккурат. Ты опять ночуешь в Rodeway Inn?

– Да.

Они провожают тебя до двери. Тами обнимает тебя почти с сожалением. В глазах Джоди ты прочитываешь растерянность от того, что она чувствует, и как раз само это чувство. В растерянности вы могли бы потягаться друг с другом.

* * *

Небо теперь сапфирово-синее, полное звезд.

Когда Лютер сворачивает на почти пустую парковку, отель Rodeway Inn излучает домашний уют бездомного. Вдоль фасада распределены наружные фонари, словно приветливые маленькие солнца, двери приглашают юркнуть внутрь. Здесь никому не надо заглядывать в глаза. Лежа в своей кровати, можно чувствовать себя в укрытии, никому не досаждающим, кроме как себе.

Как ему в этой комнате совладать со смятением, которое у него внутри? Как укротить мысли? Реально ли все это было? Ощущается именно так. Аккорд встречи взмывает в нем: она в этом мире! Из плоти и крови, его второй шанс, раз уж женщина красного дерева прошляпила его убить, с тем последствием, что теперь по Сьерре бегают два Лютера – он сам и другой, который здешний.

Это холодком пробирается в кости Лютера. «Я – аномалия».

А что, если его двойник в конце концов объявится? Он из вас двоих оригинал, а ты самозваная копия. А если он предъявит претензию на твой дом? На твою работу? На Джоди, Тами?

«Тогда у меня не будет даже дочери. У меня не будет больше ничего».

Это представление так ужаснуло его, что мысль мгновенно сменила направление. А не могла ли Рут быть права? Можно ли так категорично исключать, что его памятью кто-то манипулирует и его якобы реальность на самом деле никогда не существовала? А еще хуже: она существовала, а все подвергаются манипулированию! Нечто монструозное редактировало его историю, в коллективной амнезии каждый клянется и божится, что так оно и было, лишь у некоторых промывка мозгов не срабатывает. Они вспоминают себя, и Грейс Хендрикс является, чтобы погасить последние воспоминания. Тоже не очень ободряюще. Из двух теорий предпочтительней та, в которой нет второго Лютера.

Он припарковал машину и пошел к себе в комнату. Если ему когда и было необходимо выпить, так теперь. У Джоди он удовольствовался половиной бокала. Даже в самые мрачные часы его не тянуло к алкоголю, да и теперь он не испытывал потребности себя глушить. Как раз наоборот. Никогда еще ему не требовалось так сохранять ясность мысли, но требовалось и еще что-то, что бы его угомонило, и уж совершенно точно он не стал бы что-то пить в мертвой целесообразности этой комнаты в отеле.

Он переоделся. Натянул на себя темное худи с капюшоном поверх бронежилета, спрятал «глок», скользнул в тренировочные брюки и покинул Rodeway Inn. В полутора милях восточнее, у береговой линии стоял на якоре Delta King,