Тирания бабочки - Франк Шетцинг

чтобы бил прямо в лоб, – лого! Разве ученые не ищут нечто в таком же роде? Большую единую теорию. В момент Большого взрыва вселенная была просто горячим соусом. Бэнг! Наверняка увлекательно, но, если честно, последующая вселенная с ее галактиками, солнцами, кометами и планетами, по которым разгуливают миллионы видов, несравнимо сложнее. И что же лежит в основе всего этого многообразия? Бэнг! Как приблизиться к этому бэнгу? Может, в доме Лютера?.. Грейс Хендрикс была там прошлой ночью, ее машина стояла перед дверью. Она могла оставить следы, это могло оставить следы! Этот феномен. Это страшное, что попало в Сьерру.

Большой Стив пришел с сэндвичем из кухни. От одного запаха у Рут потекли слюнки. Наконец-то поесть. Кто-то подкормил Эммилу Харрис четвертинкой доллара, и она под рыдания слайд-гитары спела песню про одну брошенку. Дальнобойщик с внешностью индейца, который часто ночевал в Даунивиле, потанцевал с не очень трезвой женщиной, мечтательно погруженный в свою юность. Мясной сок капал из сэндвича. В туристический сезон «Резиденция св. Чарльза» – шумное, разбитное место, а в такие вечера, как этот, оно напоено той труднопостижимой меланхолией, которую поймет лишь тот, кто в живом провидит мертвого. Три больших зеркала позади бара возвращают всякое твердое намерение, выходящее за пределы следующего заказа, его инициатору. Тупо глядишь на себя самого, на данный момент удовлетворенно. Крепкое пиво вымывает горький привкус растраченных впустую лет, бессобытийность вечера согревает, как искусственный огонь камина. В центре всех вопросов красуется батарея кранов, могучий инструмент, полный рычагов включения, чтобы унести тебя куда-нибудь далеко.

Рут окунает пальцы в жир. Сэндвич с тушеной свининой просто божественный! Она вытирает рот, чистит перепачканные пальцы салфеткой.

– Не хочешь сыграть партию? – Д.С. кивает подбородком на бильярдный стол. Борода у него густая и белая, волосы заплетены в косичку, грудь широкая, как пианино.

– Почему бы нет?

Он выуживает монету. Полное его имя Дональд Скотт Макмиллан. Его брат преподает литературу в Принстоне, но Д.С. ничего не читает. От него исходит покой, который регулярно дает Рут такое чувство, будто она в знойный палящий полдень сидит в тени монолита, спиной откинувшись на прохладный камень и зная, что этот камень стоял там задолго до ее рождения и еще будет стоять, когда она сама станет лишь воспоминанием. Такие люди, как Д.С., – хранители абсолютного опыта, перед которым создания вроде Уилларда Бендьекера просто растираются в порошок.

Они сыграли партию, которую Д.С. легко выиграл.

– Ты что-то не при делах, Рут.

– Стол стоит косо.

И это правда, только в этом нет ничего нового и не помогает ни одной стороне, потому этим просто пренебрегают. Д.С. улыбается. Морщины прорезают его лицо, большинство их погребает под собой улыбку.

– Будь это проблемой, я бы вряд ли смог выиграть, так?

– Пф. Это и принесло тебе победу.

– А почему тогда не тебе? – Он держит кий, как Моисей держал свой посох. Такой Моисей в старых армейских брюках, пуховой жилетке поверх майки и в военно-морской фуражке. – Ну что, реванш?

– Я думаю, не сегодня.

Никогда бы Д.С. не спросил, что творится у нее в голове. Она отставила кий. Старик принес ей еще одну «Корону», а себе «Анхор Портер» и поставил обе бутылки на один из стоячих столиков. Рут присела к нему. Какое-то время они смотрели на немцев, которые заняли бильярдный стол и повели респектабельную игру. Д.С. ухмыльнулся:

– Их старший только что сказал, что стол стоит косо.

– А ты понимаешь по-немецки?

– Немного. Всегда пригодится. И немного по-французски. И по-испански.

– А по-итальянски?

– Solamente per ordinare qualcosa da mangiare e da bere[9].

– А по-китайски?

– Ганбей. – Он довольно зарычал.

Его юмор не помогал ему сделать бледными картинки напалмовых чаш, которые расцветали под ним, но спокойствие помогало с этим жить. Три года назад Д.С. второй раз был во Вьетнаме, частным образом. Четыре недели. Чтобы, наконец, увидеть и красоту той страны, которую он знал лишь как поле боя, «как ад, в который мы ее превратили. И чтобы повиниться».

Рут повертела в руке свою бутылку.

– У меня один случай, который я не могу распутать.

– И в чем проблема?

– Бильярдные шары. Они раскатываются в разные стороны. Слишком много шаров в слишком разных направлениях. Я не знаю, за каким мне гнаться.

Д.С. посмотрел вверх, на экран телевизора, там показывали новости. И без звука было видно обычное для этих передач воодушевление по поводу всего, что говорит или делает президент. Запланированная стена для Мексики тянулась уже через все головы. Д.С. вытер пену с усов.

– Неужели он не понимает? Кто возводит стены, тот строит лишь собственную тюрьму. Впрочем, и никто не понимает.

– Никто?

– Ты спрашиваешь, за каким шаром тебе гнаться. Ни за каким.

– А как быть?

– Хватай того, кто обрушил шары на поле.

Бэнг! Рут подумала, достала мобильник и отправила Лютеру СМС: «Ничего, если я осмотрюсь в твоем доме?»

Уже много лет у нее был свой ключ, на всякий случай. Как и у него был ключ от ее квартиры. Без взаимного доступа в дом ритуал их союза не был бы полным, и как раз в их работе это могло решить вопрос жизни и смерти. Но, может, это служило еще и тому, чтобы не чувствовать себя слишком одинокими.

Она не получила ответа. Хорошо. Нет ответа – значит, нет возражений.

* * *

Джоди живет на углу Эндрю-стрит и Бердслей-драйв, Западный Сакраменто. Простой домик в зеленом районе, первый этаж, гараж, сарай. Улицы прямые, нарезанные под прямым углом, ряды таких же низких строений позади цветущих кустов и газонов. У подъездов стоят машины среднего класса. Акации, кипарисы и ряды серых мусорных баков окружают тротуары. На участке Джоди метров на пятнадцать в небо возносится одинокая вашингтонская пальма, заметная издалека, словно маяк. Такой дом не пропустишь, да и с чего бы ему пропускать его? Джоди ждет мужчину, которому здесь все знакомо. Он же как раз представил себе, каково потерять память после несчастного случая или шока. Лишиться всех координат. Забыть, где твой дом. Оказаться чужим в собственной жизни.

Он припарковал машину на обочине улицы. К дому пошел пешком. Мимо белой «хендай примус». Остановился у двери. Это строение не выдерживало никакого сравнения с голубым двухэтажным флигелем в Сьерре, где они собирались вместе стареть, и он подумал: «Уж наверняка ты представляла себе это не так». Не этот вот дом.

Между тем уже стало темнеть, немногие дома уже озарились светом изнутри. Он напрягся. Позвонил, сердце колотилось в горле. Услышал ее шаги…

* * *

Она открыла, и вот ты видишь все ту же женщину. Но