Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

Оба Господина в последнее время, с приближением Ассамблеи Крестового Похода, стали довольно безалаберны и уменьшили частоту проведения синхронизаций с до одного раза в два дня, и сомнению, которым заразился зеркальный Господин, было позволено расцвести в тот неустойчивый период, когда два синхронизованных царства рассогласовались вследствие природной сложности царствоотражения. Когда к третьему дню синхронизация царств не была отлажена, он мельком увидел другого Господина, входящего в коридор сквозь случайную прозрачность зеркала, и тут вдруг понял, что отстает на шаг. И этого было достаточно, чтобы понять: он не первичный. Зеркальный Себастьян приступил к действиям, исполненный своей характерной решимостью одержать победу над врагом или конкурентом.

Царствоотражение не абсолютно безвозвратно, есть заклинания для временного инвертирования отражения, а потому он первым делом принял антидот, активизировал одно из этих заклинаний и уселся за работу, заливая в себя столько Целительного Средства, сколько мог вместить, первичный Господин время от времени подменял его в зеркале для разнообразия. Потом он отправился к тому, что считал исходным Особняком, но на самом деле, как теперь со всей очевидностью выяснилось, являлось третичным царством, устроился на диване и лежал, пока первичный Господин не впал в целительную кому, после чего отправился в реальную вторичную чанную и возобновил работу. Нужно признать, что он в какой-то депрессивной своей ярости фактически уничтожил собственную рукопись, но никто не может предположить, что обнаружение собственного предательства по отношению к себе самому произойдет незаметно для настроения. Когда Целительное Средство вышло из его организма, он успокоился, поклялся никогда более не прибегать к нему – по крайней мере, в таких количествах, – и с этого момента до возвращения первичного Господина ему оставалось только занять себя чем-нибудь.

В конечном счете он понял, что до возвращения может пройти еще несколько недель по его субъективному времени, а потому, добившись кое-какого продвижения с работой по Беллоузу, он отправился в то же царство, куда удалился Господин, в ту же комнату в опасной близости к нему, и воскурил возбуждающее благовоние. Быстро вернувшись в чанную, он засунул почти законченного Беллоуза под козетку и залез по приставной лестнице в чан, где залег в ожидании с пистолетом в руке.

Об остальном уже всё сказано, и теперь зеркальный Господин был первичным, оставалось только грязь убрать.

Во всех практических отношениях всё обстояло так, будто ничего не произошло – первичный и его зеркало практически идентичны, – в конечном счете в этом-то и суть. И когда растворенное тело было смыто, необходимый холст-резонанс восстановлен, ресинхронизатор произвел необходимые операции над Особняком и некоторые из самых вопиюще злых редактур рукописи отменены, всё вернулось на круги своя. Господин изменил в меньшую сторону размеры графина и стакана, вытащил кандидата из-под козетки и перенес в девятнадцатый чан, и вскоре даже он забыл про подмену.

Да и запоминать-то было почти нечего – одного человека, который уже думал, что он всё еще остается самим собой, Крестовый Поход, который всё еще оставался на границе, и Огниво, которое всё еще было готово нанести им поражение. Тот самый человек всё еще горевал о его Беллоузе, а кандидат по-прежнему был почти готов. Надо признать, что Беллоуз перед ним, нечеткий за холодным стеклом крышки, покрытой туманом его дыхания, всё еще отражался в третичной чанной и… Себастьян поджал губы: этот мальчик всё еще будет находиться в восемнадцатом чане, и никакой Господин не проведет его по всей последовательности.

Эмоциональным двигателем за всей этой чанной работой была симпатия, необычно острая симпатия, которую Господин испытывал к Беллоузу, и разве не был этот осиротевший кандидат-реплика в той же мере Беллоузом-на-выданье, что и Беллоуз под этой крышкой?

Чан девятнадцать предназначался для аннигиляции и был устройством, которое можно назвать самоуправляемым, а потому Господин, спустившись, транслировал себя назад во вторичное царство, а оттуда в первичный Особняк, а из этого Особняка в третичную чанную; каждая из этих трансляций была как удар по затылку, при этом то же число ударов ждало его и при возвращении. Когда он ступил на последнюю ступеньку лестницы при чане восемнадцать, нога подвернулась, он упал вперед и ударился о чан лбом, словно колотушкой по гонгу, и с таким же звучанием.

Неважно, что было тому причиной – то ли боль, то ли послетрансляционная тошнота, но ему пришлось остановиться. Он, тяжело дыша через нос, чтобы его не вырвало, упер руки в колени. Это продолжалось еще долго после того, как чан перестал гудеть, но даже когда Господин выпрямился и уставился на настенную рейку для картинок, всё расплывалось перед его глазами. Никакое количество Целительного Средства не могло это исправить, пока в его системе оставался антидот, и, словно чтобы лишний раз подчеркнуть это, включилась тревога сбоя.

Господин проигнорировал ее. Он проигнорировал расплывавшиеся изображения, и звон, и чувство, что он стоит на крутящейся карусели, и уверенно, насколько это у него получилось, стал подниматься по приставной лестнице.

Осиротевший кандидат-реплика в чане начал подгнивать. Его бледная кожа была подкрашена разноцветными пятнами плесени вроде тех, что появляются на коже забытого апельсина. Его хрупкие очертания, переходя в темные глуби… – если только причина была не во временном косоглазии Себастьяна – …ны чана, теряли четкость, метались между чем-то цельным и чем-то рудиментарным. К тому же появился и запах, не оставлявший сомнения и неприятный, заставивший Господина отвернуться.

Некоторые заклинания очень просты, другие требуют работы, а третьи повторяются так часто, что становятся второй натурой. И вот одно из этих последних заклинаний – кару – он и прочел по памяти, и оно наполнило внутренность чана чем-то, очень похожим на огонь, но такой огонь, который состоит из той же разновидности сверхъестественного потока, что и болотные огни. Эта субстанция уничтожила содержимое чана, и Себастьян повернулся к нему спиной. Фактически у него больше не было нужды во всем третичном царстве, а потому он обрушил его внутрь, и тут же, получив еще один удар по затылку, оказался в истинном Особняке. Хотя это грозило еще одним ударом, он отправился прямиком во вторичное царство, получил еще одну затрещину, а потом еще одну – когда вернулся в оставшуюся чанную. Он принял эти удары, потому что знал, сколько времени проведет в аннигиляторе, и не мог рисковать еще одним разлагающимся Беллоузом.

Мерцание оккультного знака на девятнадцатом чане показывало, что какое-то небольшое время еще остается, а потому Господин устроил себе короткую передышку, чтобы опустошить желудок за скопищем столов.

Теперь, каждый раз открывая глаза, он всё видел в двух экземплярах, закольцованных в цифру восемь, и его желудок принял это, как знак того, что он съел что-то, нуждающееся в срочном выблевывании. В желудке ничего не было, но он не считал это препятствием для своей работы – он сжался до минимально возможного размера и сделал это с упорством и усердием, которые при других обстоятельствах можно было бы назвать впечатляющими.

Себастьян стонал, его скручивало четверть отвратительного часа, иногда он с трудом мог перевести дыхание, бо́льшую часть этого времени он провел, стоя на четвереньках, изредка – лежа на боку, когда чувствовал в себе силу, он высчитывал время, когда антидот прекратит действовать. У Целительного Средства были свои опасные последствия, но от него была и польза. А если малыми дозами…

На какой только позор не готов идти Господин ради своих слуг. Тот факт, что он пустился во все тяжкие ради Беллоуза, заставил его задуматься: кто тут господин, а кто слуга. Безусловно, назначение слуги в том, чтобы освобождать хозяина от бремени забот. И что же тогда это за случай? Разве он не оказался в унизительном положении?

Себастьян встал. Ему было всё равно – пусть унизительное. Никто этого не видит, даже его зеркальное отражение, и он отправился к двадцатому чану, который до краев был наполнен исписанными с обеих сторон тысячами пергаментных страниц с жизнью предыдущего Беллоуза – все его мысли, мечты, надежды; всё его обучение, чтение, достижения; все его слабости, неудачи и страхи – за всем этим велось наблюдение, всё это записывалось невидимым