Современная зарубежная фантастика 6 - Адам Пшехшта

телепатическим гомункулом, нанятым для этой цели и полученным из относительно материального промежуточного царства демонов в тот момент, когда исходный Беллоуз вышел из чана. Господин поджег записки обычной или садовой фосфорной спичкой, и когда из чана пошел дымок, он подавил в себе тошноту, сопровождавшуюся головокружением, и вытащил кандидата.

«И зачем называть его кандидатом», – подумал он, запихивая его в пламя. Здесь было время только для одного этого. Либо он, либо никто, и как только к нему пришла и сформировалась эта мысль, он вспомнил, что не защитил кандидата от огня. Он выругался стукнул себя по голове, словно еще одна затрещина могла устранить его проблемы, вызванные другими затрещинами, и быстро произвел звуки и жесты, которые должны были мгновенно образовать на коже мальчика защиту из густой восковой жидкости, которая затвердевала от контакта с жаром и превращалась в некое вещество, подобное меренге.

Но было уже поздно. Он знал, что уже поздно. Что с ним такое, черт побери? Почему он совершает столько ошибок?

Из-за скорби? Он почти не мог вспомнить настоящих эмоций, тех, что предшествовали смерти Бога, но забыть эту полностью было трудно.

Это была скорбь – вид депрессивной, непрогоняемой, удушающей скорби, – и она воздействовала на всё. Действие антидота должно было вот-вот закончиться, и Целительное Средство положит конец этим мыслям, но пока этого не случилось, он вспомнил, что такое скорбь, и его состояние было очень на это похоже.

Из-под крышки потянулись струйки дыма, и крышка стала тихонько дребезжать. Беллоуз был внутри – его замена, – и даже если все воспоминания, все предательства, всё-всё-всё, чем был Беллоуз, надлежащим образом ввести в чувствилище кандидата, всё равно настоящий Беллоуз не получится.

Скорбь. Она ослепляет тебя – скорбящий не видит ничего.

Господин подошел к столу и взял стакан с Целительным Средством. Тогда, когда не находилось ответа на его мысли, он выпивал столько бокалов, сколько требовалось, чтобы их утопить.

Как только средство начало действовать, Господин напомнил себе, что процесс двадцать первого чана вполне способен создать копию Беллоуза, и когда его последний чан введет в кандидата холст-резонансы, то между этим Беллоузом и его Беллоузом не будет никакой разницы – ни духовной, ни физической, ни философской. Полный бокал Средства убедил его в этом и позволил остаться в таком убеждении, когда он взял обожженного Беллоуза в восковой оболочке, ростом с подростка, и понес в последний чан.

Себастьян взял его, намереваясь сразу же отнести по месту назначения, но по пути он обнаружил, что кожа у кандидата под коленями отшелушивается. Так он это почувствовал – странное и нервирующее скольжение, которое он не мог сразу объяснить и которое ему нужно было – отчаянно нужно – игнорировать. Иногда если человек очень хочет чего-то и много и напряженно работает, чтобы получить желаемое, то, в случае явного провала его плана, он будет прибегать к самой позорной лжи, чтобы оправдать себя, хотя во всем остальном он вполне разумный и адекватный человек.

Господин таким же образом обманывал себя – убеждал, что ничего не почувствовал, – а потом, поскольку он знал, что его ложь будет немедленно разоблачена, если он сделает то, что запланировал сделать – забраться по лестнице, чтобы вылечить ребенка энергией Искры, – он придумал новую ложь для себя. Эта вторая ложь – что новый Беллоуз перед последней частью процесса должен быть с ног до головы одет в одежду старого Беллоуза – означала, что он должен положить ребенка на стол и транслировать себя прямо в прежнюю комнату Беллоуза в Особняке вторичного вестибюльного царства.

Предыдущие трансляции ощущались как удар по голове, но на сей раз сотрясся весь его позвоночник, и волны боли отдались во всех нервах. Как круги, идущие от камня, брошенного в стоячую воду, эти волны быстро стали сходить на нет, но еще оставались, когда он разбирал вещи Беллоуза, выбирая нужное из шкафа, хотя и не особо беспокоясь насчет воротников, манжет и носков – предметов, которые Беллоуз сможет надеть на себя, выйдя из последнего чана.

Из-за ряби он не слишком задумывался о том, что может закрыть эта одежда, и не провел причинно-следственную линию назад к отшелушиванию, а потом и к собственным ошибкам, которые стали причиной ожогов на коже в истории мальчика. Они были удобны в этом смысле, и хотя боль во время его трансляции назад была еще сильнее, а зубы шевелились, грозя выйти из гнезд, пока вибрации на своем пике не затенили место, где должен был образоваться его шишковидный глаз, если бы такой был, это тоже дало логическое обоснование одеванию вслепую, за пределами здравого смысла, что и подвигло его на некоторые действия, которые он теперь и осуществлял.

Он вернулся к мальчику, стал надевать на него трусы и в конечном счете натянул выше бедер. Он надел на него майку, закатал рукава рубашки выше локтей. Любой, кто когда-нибудь растил ребенка или ухаживал за стариком, знает, что дело это непростое, но ему можно обучиться, и хотя Господин не мог вспомнить, чтобы он предоставлял кому-то такие услуги, он решил, что, вероятно, всё же занимался этим, потому что надлежащие приемы дались ему легко, словно он обучился им благодаря долгим и мучительным повторам.

Когда мальчик был одет, он стал, если отбросить неприятные знания, точным образом прежнего Беллоуза. Шапки на нем не было, но в остальном все атрибуты мальчика-слуги, памятные Господину, присутствовали и у этого ребенка, лежащего без сознания, – гордая горбинка носа, глубоко посаженные свинячьи глазки, парадоксальные изгибы суставов, спутанные конечности и вишенка на торте: его умело и точно пошитые одеяния. Что касается одежды, то в этом отношении «кандидат», сей чанный мальчик, был теперь настоящим Беллоузом. Сердце Господина радостно забилось при виде этой картины; разочарования процесса сотворения мальчика были забыты им при виде этого совершенного подобия.

Господин сглотнул и с упреждением двинулся в сторону стола с Целительным Средством. Его тело словно знало о том, что его ум надумает через минуту, а если оно знало, то так тому и быть. Подобие истины. Это свойство было производным того, чем он владел. Даже абсолютное подобие – было производным. Это была априори категорическая истина, а быть производным чего-то не означает быть им.

Но холст!

Холст. Он знал аргументы, знал заклинания, он знал, как убедить себя в том, что холст и есть творец Реальности. Холст-резонанс, холст-конгруэнтность, холст-сборка – всё это были вещи абсолютно истинные и верные, и он это доказывал тысячи раз тысячами разных способов… но применимо ли это к человеку, рожденному под Богом с одной бессмертной душой в одном смертном теле, даже если он делает всё, чтобы увидеть этого Бога мертвым, – трудно разрушить убеждение, что исходный продукт и есть реальный продукт.

Этот Беллоуз никому не был бы нужен, если Беллоуз не был мертв. Только его скорбь утверждала противоположное. Что копия может быть сделана, переведена в холст-состояние, разве это не очень удобная правда, чтобы верить в нее? И в него, в производного Господина, чей оригинал обезглавлен и растворен, слит бесформенный куда-то в ничто, куда уходили трубы?

Его тело оказалось правым. Оно знало, что аргументация такого рода возникнет, и теперь подсказывало ему, как противостоять этому. Себастьян завершил план, предложенный телом, направился к столу, налил и выпил один за другим два бокала Средства. Дуализм разума и тела: это разделение было ложным. Когда разум не в состоянии предоставить определенность, которую требует человек, разум должен позволить телу пополнить недостачу. Да и вообще, что такое одно без другого? Никакое разделение невозможно. Вообразить тело без разума и разум без тела – это же нонсенс!

Он развернулся и снова взял нового Беллоуза, понес его к последнему чану.

И пока он делал это, забыв обо всем на свете, кроме отрицания своей скорби, своей рациональности и тщетности своего второсортного существования, божественное существо, которым стал Сириус – богособака, как его кощунственно представила Ассамблея, – ворвалось в чанную, выбежало