Золотая фишка на черное - Анни Юдзуль

в сотню поперечных полос. Все они шевелились – она будто находилась внутри слоеного торта из воспоминаний, которых никогда не видела. В сотне давно угасших разумов, хранивших остатки ярчайших схлопнувшихся болей.

И – протянула руку к одному из них.

Свет оглушил ее, но отступил так быстро, что она едва успела разомкнуть глаза. Тяжелая мужская рука упала на ее колено.

– Брат, ты в порядке?

Этот голос – насмешливый, жизнерадостный, осипший, она бы узнала из тысячи. Когда она открыла глаза, увидела круглое смуглое лицо Эймса. Он выглядел моложе. Был небритым и чумазым. И широко улыбался.

– Да, – сказала она. Ее голос оказался глубоким и грубым.

Мужским.

Она осмотрела свои руки. Сбитые ногти, шершавая кожа, крупные широкие ладони. Рукава серо-зеленой формы с литыми пуговицами. Сквозь пальцы она видела добротные кожаные сапоги.

– Тогда идем, – сказал Эймс и, поднявшись на ноги, потянулся. Он накинул куртку и перевесил штурмовую винтовку на левое плечо.

Патти огляделась. Лагерь, наспех разбитый, с развевающимися на непримиримом этельерском ветру полотнами, заволокло дымом. Пахло жиром и пылью. Люди сновали туда-сюда, но она не могла разобрать лиц. Картинка была сверхчеткой, но в то же время расплывалась по краям, изгибая формы, изменяя рисунки.

Она поднялась на ноги. Винтовка тянула плечо. Она взяла ее обеими руками, и Эймс с улыбкой кивнул.

– Она сказала, мы пройдем перевал за четверть часа. Главное, чтобы южные не заметили нас на подходе. Там мы как на ладони.

– Понял, – коротко бросила она. Эймс кивнул. Он пошел первым. Она на полусогнутых последовала за ним. Они выбрались из лагеря с парой других бойцов. Среди них была и женщина, но Патти никак не удавалось поймать ее «в кадр». Будто тот, чьими глазами она смотрела, избегал поднимать взгляд.

Они пробрались кругом по засохшей роще, прокрались под носом людей конки[6] – теперь она точно могла сказать, что они были на самом юге. Растительность пригибалась к растрескавшейся земле. Она была выжженной, потеряла все цвета. «Не зевай», – бросил Эймс, и Патти крепче сжала винтовку. Не время витать в облаках.

Вскоре показалось ущелье: дорога уходила резко вниз и вела в расщелину в бескрайнем скалистом холме. Двое часовых дежурили у прохода. Эймс лег на землю у ее ног и упер приклад в левое плечо. Выстрел прозвучал как шепот: пуля разрезала воздух, и часовые повалились один за другим.

– Сейчас! – крикнула женщина, и Патти с внутренним трепетом узнала голос Консуэло.

Ее спутники бросились вперед, Патти побежала вместе со всеми. Они нырнули в ущелье, как нож в масло, сгрудились по двое в ряд. Дыхание сбилось, путались ноги, обжигало горло, но она лишь сильнее стискивала кулаки и упорнее следовала за медно-русыми волосами Консуэло, торчащими из-под фуражки. «Антилана, – подумалось ей. – Воистину Антилана-Заступница».

Эта мысль ослепила ее. Она вдруг запуталась в ногах. Земля пришла в движение. Вихрь пыли пронесся по ущелью, царапая ее лицо. Эймс застонал и повалился рядом. Запоздало она поняла: это не мысль. Плотный, осязаемый дым взвился в воздух, принимая очертания гриба. Патти видела его так ясно, что слезы брызнули из глаз.

Она знала, что это было.

Она знала, к чему это привело.

Магический взрыв такой силы, что скалы по обе стороны истерлись в труху. Это мог быть только он – первый и единственный катаклизм, породивший магию.

Она насилу поднялась на ноги. Ветер спорил с ней. Она ничего не слышала – в ушах пульсировала боль, и жидкость заливалась за воротник.

Она шла.

«Генри, – закричали ей вслед. – Генри, постой!»

Это не остановило ее.

Всего пара шагов, которые она, превозмогая себя, катастрофу, весь мир, сделала, чтобы накрыть Консуэло телом Генри Аттвуда.

Чтобы защитить Заступницу.

Роберт услышал яркий запах бриза: тот осел на его лице влажным дыханием моря. Он неторопливо разлепил глаза. Перед его взглядом открывался огромный водный простор; вода была голубой, почти прозрачной, и волны набегали на белый рассыпчатый песок. Он полулежал в шезлонге, и мокрое полотенце приятно холодило спину.

– Проснулся?

Этот голос был тихими нотками уюта, прячущего за собой мечи. Сильным ветром, срывающим гнезда с ветвей. Это был голос Кэрол Вельт – его дорогой матери.

Роберт обернулся. Мама выглядела совсем такой, какой он запомнил ее. Лишенное силы круглое лицо обрамлял свет, морщины собирались у холодных глаз острыми спицами. Мягкие губы улыбались. Ей было немногим больше пятидесяти. Легкая ткань рукавов заскользила по коже, когда она протянула ему бокал.

Роберт приблизил нос к краю. Персик. Пахло персиком.

Как и ее духи.

– Что ты здесь… – Едва он заговорил, как самообладание покинуло его. Голос пропал, и следом за ним улетучилась твердость, тот яростный стержень, который заставлял его держать нос по ветру, а плечи оставлял острыми, каменными. Он согнулся и судорожно выдохнул. Прижал ладонь ко рту.

Мама опустила руку ему на плечо. Они провели в тишине бесконечный промежуток времени. Так Роберту казалось.

Это открытие выбило почву у него из-под ног: то, как много в нем теперь работало на постоянном чувстве разрушительной несправедливости. Кем он был до того, как ее у него отняли? Балагуром, танцующим на сцене актером, вольным духом веселья в чужих жизнях?

Он поднял на нее влажный взгляд.

– Знаешь, что они забрали у меня?

Он хотел сказать: больше, чем он думал. Чем думали остальные. Больше, чем целую жизнь.

Она улыбнулась. Его грудь свело судорогой; он поджал губы и стиснул зубы с такой силой, что те заскрипели. Они забрали ее, но кроме нее, они забрали один из столпов, на которых держался его мир. Самый важный. Оставили только его самого – такого, каким он был под маской уверенной в себе занозы в заднице. Такого, которого не видел даже Феодор.

Такого, который умел плакать.

Ее теплые руки обвили его шею. Непослушная прядь пощекотала его щеку. Он прильнул к ней, как в детстве, когда разбивал коленку, желая, что-бы она избавила от боли, мечтая раствориться в мягкой перине ее тела и света – ее души.

Ветер усилился: играючи трепля тент, он взметнул песок и снес бокал со столика. Роберт попытался отстраниться, но мама привлекла его назад к своей груди. Свет приглушился, засвистели смерчи – вестники грядущей бури.

Он дернулся сильнее. На сей раз руки отпустили его, однако тут же поймали за плечи. Земля пришла в движение. Потоки воздуха и воды, скользящие мимо Роберта, зарябили. Краем глаза он заметил фигуру мужчины в отдалении. Роберт моргнул, и когда вновь открыл глаза, тот оказался ближе. Его