Дни Киберабада - Йен Макдональд

дыхание дремлющего Великого Дели, и мне хотелось выбежать на балкон и что есть мочи, насколько позволят мои одиннадцатилетние связки, закричать: «Просыпайтесь! Просыпайтесь!» Да, будущее, предреченное Шивом, было неизбежно, вписано в геометрию пространства и времени сущностями, находящимися за их пределами; но я не мог позволить нам зайти в него слепо, словно лунатики. В моей голове роились мысли. Ничего подобного я раньше не испытывал. Я мыслил с ошеломляющей скоростью: образы, воспоминания и идеи сталкивались, разлетались вдребезги, сливались воедино. Исполинские, как горы, системы взглядов рушились, будто снесенные здания. Передо мной открылся путь, он был ясен и четок. Оформился полностью всего за две секунды. Мне нужно было отстраниться от политики и светского общества, они лишь отвлекали. Мои амбиции были гораздо масштабнее, мне придется на время стать безликим, мне нужно будет молчать, смотреть и слушать. Нас ждала война, и то была война мифологий.

Лакшми поцеловала меня, и я ушел. Я скитался девять месяцев: на юг через границу в Раджастан, обратно в Бхарат, а затем на север, туда, где мирно дышат Гималаи, к прохладным зеленым хребтам, где мы с Лакшми провели свой медовый месяц. К озеру Дал и Шринагару, в Лех и на высокогорье. Я так и не смог отрастить настоящую бороду садху, зато, как подобает, вытянулся и исхудал. Мальчики-евнухи вырастают высокими и стройными. А еще дреды. О да. Хорошо, когда они есть, хоть и образуются не самым приятным образом. Кроме того, я заработал себе прозвище: Безбородый Садху. А с ним крепкие мышцы и сильный загар; я стал выносливым, теперь, чтобы идти весь день, мне хватало плошки риса и чашки воды. Каким же слабеньким, тщедушным щенком я был раньше! Я просил милостыню, совершал скромные чудеса бухгалтерии и подвиги памяти за еду и кров. Куда бы я ни шел, я заглядывал в третий глаз мужчин и женщин. Я видел то, чего никогда бы не увидел с вершины башни Рамачандра или Авадх-Бхавана. Я видел жажду и засуху. Я видел хороших деревенских старост и добросовестных местных чиновников, обескураженных государственной бюрократией. Я видел, как умные женщины превращали несколько сотен рупий, занятых в микрокредитной организации или банке «Грамин», в успешный бизнес. Я видел, как талантливые учителя пытались вытащить целые поколения из ловушки кастовой системы, а стремительно растущий средний класс Авадха отчаянно сжигал за собой все мосты социальной мобильности. Я помогал собирать урожай, ездил на тракторе и слушал, как фермеры проклинают постоянно растущие цены на бесплодные генно-модифицированные семена. Я гонял палками крыс и размахивал руками, чтобы спугнуть целые поля воробьев. Я сидел в общественном доме и смотрел крикет на гигантском плазменном экране, работающем от накопленного солнечного света. О, я был весьма эксцентричным садху. К Безбородому Садху добавилось второе прозвище: Садху-крикетчик. Я видел деревенские свадьбы и праздники, видел похороны. Я видел смерть. Она пришла внезапно, однажды в маленьком городке недалеко от Агры. Праздновали Холи, и улицы пестрили цветом: брызги красок, облака порошков, испачканные сари и белые рубашки, замаранные настолько, что никакая стирка их бы уже не спасла; и повсюду улыбающиеся лица, перепачканные в краске: зубы белые, глаза сверкают, все кричат: «Холи хай! Холи хай!» – и бросают в воздух краски. Я шел по этому красочному цирку, такой же пестрый, как и все остальные.

Фатфат был нагружен до предела, все его ступеньки и опоры облепила дюжина молодых людей, перепачканных краской. Возбужденные от ганджи, они громко хохотали, широко распахнув глаза, и бросали пригоршни красящего порошка в каждого, кто проходил мимо. Мне попали прямо в лицо. Вдруг переднее колесо наехало на колдобину – перегруженная подвеска развалилась, вся эта штука подскочила и, сделав идеальное сальто, перевернулась, упала прямо на собственную крышу, и та раскололась, как яйцо. Пассажиры разлетелись во все стороны, многих из них настолько расслабила ганджа, что, даже поднимаясь на ноги и хромая прочь, они все еще посмеивались. Но один не шевелился. Он был в ловушке под смятым пластиковым корпусом фатфата. Он лежал на спине, руки его были выгнуты под странными углами. Его лицо было окрашено в синий, зеленый и розовый, и он, казалось, улыбался, но мои чувства понимали, что он был мертв. До этого я никогда не видел смерти. Все было так просто, но так странно, смерть была прямо передо мной, очевидная до невозможности и в то же время неуловимая; всего лишь секундная перемена, и в то же время полная противоположность всему, чем является жизнь. Я бормотал положенные молитвы, а сам пытался смириться с глубочайшей из человеческих истин. Мне было двадцать шесть, пусть я и обитал в странном теле тринадцатилетнего и продолжительность моей жизни измерялась веками, все равно однажды и я тоже лягу вот так: перестану двигаться, думать, чувствовать и стану навсегда ничем. Я увидел смерть и начал это понимать.

Деревня за деревней, город за городом, храм за храмом, от огромных комплексов размером с город до белоснежных придорожных святилищ. И вот однажды у торгового центра в засушливом пригороде Джайпура, когда ко мне подошли охранники, чтобы вежливо (ведь к садху всегда нужно проявлять уважение) попросить уйти, я наконец увидел то, что искал. Какой-то мужчина обернулся посмотреть на небольшую заварушку, и, когда я на мгновение взглянул на него, на меня в ответ взглянуло Око Шивы. Я увидел, как в нем движется биотехнология.

Я отправился в общественный центр и написал свою первую статью. Я отправил ее Сурешу Гупте, редактору «Гапшапа», самого откровенно популистского журнала Дели, того, где публиковались фотографии моего рождения и свадьбы, а теперь еще, хоть им было неведомо, что это все еще я, мои пророчества о грядущем Веке Кали. Редактор статью сразу же отверг. На следующий день я написал еще одну. Она вернулась с комментарием: «Тема интересная, но недоступная для наших читателей». Какой-никакой прогресс. Я вернулся и снова сел писать, просидев над блокнотом до глубокой ночи. Уверен, у меня появилось еще одно прозвище: Садху-графоман. Эту, третью статью Суреш Гупта наконец принял, как и все последующие. О чем я писал? Обо всем, что предсказал Шива. О том, как это отразится на трех индийских семьях, Вора, Дашмукх и Хирандани, на деревне и на городе. Я создавал персонажей – матерей, отцов, сыновей и дочерей, сумасшедших тетушек и дядюшек с темными тайнами и давно потерянных родственников, которые внезапно нашлись, – и рассказывал их истории, неделю за неделей, год за годом: об изменениях, хороших и плохих, о постоянных ударах технологической революции, которые на них обрушились.