Дни Киберабада - Йен Макдональд

«Города и деревни» и его бедолаг-персонажей. Первые несколько лет я все еще отправлял статьи в «Гапшап», но все реже и реже. Правда заключалась в том, что теперь все были Ворами, Дашмукхами и Хирандани. Цикл вещал в пустоту, многие сюжетные линии были заброшены, семейные драмы оставались неразрешенными. Но никто, в общем-то, и не заметил. Люди теперь сами жили в подобном мире, в реальности. А мое восприятие сообщало мне об этой невероятной революции в таких красках и подробностях, что вы и представить не можете. В Керале, в Ассаме, в пляжном баре на Гоа или в игровом парке в Мадхья-Прадеш, в тех захолустных местах, где я выбирал жить, было больше пространства, поэтому я еще мог хоть как-то это переварить. В Дели у меня случилась бы перегрузка. Сарасвати держала меня в курсе событий по телефону и электронной почте. До сих пор она сопротивлялась Оку Шивы, искушению восторга от мгновенной доступности и близости и едва заметной смерти приватности, присущих прямому мысленному общению. Третья революция Шива добавила Сарасвати твердости и задала вектор ее карьере смутьянки. Она сделала свой выбор и обосновалась среди низших слоев общества. А я, признаюсь, получал некое удовольствие, слушая пундитов, рассуждавших онлайн и по телевидению, что, возможно, старый пердун Шакьямуни и его ужасная популистская беллетристика, которую он печатал в «Гапшапе», были в чем-то правы; что этот технологический бум расколол Индию, всю Индию, этот великий алмаз, на две нации: быструю и медленную, проводную и беспроводную; подключенную и изолированную. Имущих и неимущих. Сарасвати рассказывала мне о богачах, которые мчатся в будущее коллективной обработки данных столь стремительно, что практически достигли скорости звука; и о вечных бедняках, которые делят с ними одно пространство, но остаются невидимками в этом «постоянно общающемся, всегда на связи» мире подключенных к Сети. Тени и пыль. Две нации: Индия – британское название для этого скопления этносов, языков и историй, и Бхарат, пережиток прошлого, древняя, божественная земля.

Только на расстоянии мне открылась перспектива, я смог наконец увидеть эту эпоху перемен целиком. Только вынеся себя за скобки обеих наций, я смог начать их понимать. Индия была местом, где видимое и незримое сплетаются воедино, словно реки, сливающиеся в одну: священная Джамна, Ганга Мата и третья, невидимая, божественная Сарасвати. Люди и сарисины свободно знакомились и взаимодействовали. Сарисины принимали различные формы в сознаниях людей, а люди становились бестелесными сущностями, разбросанными по Глобальной сети. Снова наступила эпоха магии – те дни, когда люди не сомневались, что на самом деле могут встретить на улице джинна, а попросить совета у демона было обычным делом. Индия располагалась между разумом и воображением ровно настолько же, насколько она располагалась между Гималаями и морем; в сияющей паутине коммуникаций, протянутой через весь наш субконтинент, более сложной, взаимосвязанной и тонкой, чем любой человеческий мозг.

Бхарат был беден. С потрескавшимися ладонями и пятками, но он был прекрасен. Бхарат убирался и подметал, и готовил, и приглядывал за детьми; Бхарат строил, и водил и толкал машины по улицам, и поднимался по лестницам, чтобы отнести тяжелые коробки в квартиры. Бхарат вечно хотел пить. Как это по-человечески – мы так сильно погрузились в новый кризис, что забыли разобраться с предыдущим. Проблемой Индии теперь было хранение данных. Объем информации рос экспоненциально, а доступной памяти – лишь арифметически. Великой технологической революции угрожало информационное мальтузианство. Проблемой Бхарата же была вода. Муссон, и без того всегда капризный и непредсказуемый, теперь превратился в мелкую морось; в редкие грозы, поскорей сбегавшие с нашей потрескавшейся земли, едва пролив на нее дождь; в дразнящую линию серых облаков, которая так и оставалась на горизонте. Гималайские ледники, питавшие великие реки Северной Индии и медленно текущую Брахмапутру, истощились; остались лишь серые морены из гальки и сухой глины. Наступала мать всех засух. Но что с того? Класс подключенных мог платить за опресненную воду, разве Индия не родилась из вод? А если бы случилось худшее и вселенная погибла в огне, они могли бы, благодаря своим ослепительным новым технологиям, перенестись из своих противных физических тел в ту сказочную Индию, что находится между реальным и виртуальным мирами. Таких вознесенных существ назвали бодхисофтами. Шив гордился бы таким именем.

Из своего пляжного бара, из школы дайвинга, из заповедника, и книжного магазина, и танцевального клуба, и кофейни, и туристической компании, из ресторана, и антикварной лавки, и ретрита по медитации я наблюдал, как сбываются мои пророчества. Да, я приложил руку ко всем перечисленным предприятиям. Десять инициатив – по одной на каждую дашаватару моего божественного тезки. И все они – на краю света, все – с отличным видом на Кали-югу. Я потерял годам счет. Мое тело наконец нагнало меня и тоже стало взрослым. Теперь я был высоким, худым мужчиной с высоким лбом и высоким голосом, с длинными руками и ногами. У меня были очень красивые глаза.

Я измерял года потерями. Я снова наладил контакт со своим старым политическим коллегой в Варанаси, Шахином Бадур Ханом. Он был не меньше остальных удивлен, когда я так внезапно исчез с политической арены, но не то чтобы в его собственной карьере не было перерывов; когда он узнал, что я тот самый Шакьямуни, стоявший за «Городом и деревней» (широко синдицированным), мы начали оживленную и продолжительную переписку, которая продолжалась вплоть до его смерти в возрасте семидесяти семи лет. Он умер полностью, как подобает набожному мусульманину. Потенциальный рай показался ему лучше, чем туманная неопределенность жизни бодхисофта. А вот моя собственная мать покинула этот мир, присоединившись к бодхисофтам. Сарасвати так и не объяснила мне, поступила ли она так, испугавшись какой-то смертельной болезни, или просто устала от мира. В любом случае я ни разу не искал ее среди всех этих блоков памяти высотой с небоскреб, которые теперь окружали Дели, насажденные вдоль старой кольцевой Сири. Лакшми, моя почти жена, моя чудесная сообщница, тоже перешла в мир бодхисофтов; там она могла без ограничений заниматься тонкими математическими играми, которые так увлекли ее в юности. Но в моей жизни были не только потери. Кали-юга преподнесла мне друга; еще одного великого Хана, моего старого наставника из колледжа доктора Ренганатана для браминов. Он возникал передо мной из облака электропыли, которая заменила собой экраны и хёки, – ею пользовались те, кто упрямо не желал переходить на Око Шивы, – и много раз проводил со мной чудесные вечера, отчитывая меня по поводу моей моральной распущенности.

Затем пыль начала носиться по улицам Дели. Но не та пыль, что