Дни Киберабада - Йен Макдональд

Я создал свою собственную еженедельную мыльную оперу; я даже осмелился назвать ее «Город и деревня». Она имела бешеный успех. Ее сметали с прилавков. Среди той части интеллигенции Дели, которая видела «Гапшап» только в парикмахерских и салонах красоты, спрос на него повысился на тридцать процентов. Людям стало любопытно, кто скрывается под псевдонимом Шакьямуни. Мы хотим взять у него интервью, хотим составить его портрет, хотим пригласить его на передачу «Авадх Тудэй»; хотим, чтобы он вел у нас авторскую колонку, хотим, чтобы он стал консультантом по этому проекту, в этом аналитическом центре; мы хотим, чтобы он открыл супермаркет. Суреш Гупта отбивал все эти запросы с легкостью профессионального игрока в крикет. Но были и другие вопросы, которые мне доводилось подслушать на вокзалах и в очередях на фатфаты, в супермаркетах и на базарах, на вечеринках и семейных посиделках: «Что все это значит для нас?»

Я продолжал путешествовать, продолжал ходить пешком, погружаясь в жизни городков и деревень. Я продолжал писать свою маленькую мыльную оперу, отправляя статьи то с мобильного Интернета, то с деревенского общественного. Я держал ухо востро, высматривая Око Шивы. Второе я заметил спустя несколько месяцев после первого, в бизнес-парке в Мадхья-Прадеш. И после стал видеть их регулярно, но скорее в единичных экземплярах; а затем, на рубеже 2049-го и 2050-го, подобно пустыне, расцветающей после дождя, они заполонили все вокруг.

Я шел в Варанаси по плоской унылой равнине к югу от непальской границы, мысленно рассуждая об эволюции, дарвиновской и постдарвиновской, и о том, насколько, по сути, непознаваемы сингулярности, когда получил сообщение от Сарасвати – первое за две недели скитаний из деревни в деревню. Автостопом я поскорее добрался до Варанаси и купил билет на ближайший экспресс шатабди до Дели. В зале ожидания первого класса мои модные дреды, мои длинные ногти, грязь и священный пепел, накопившиеся за месяцы в дороге, попрощались с жизнью. Когда Вишванатх-Экспресс въехал в потрясающий наноалмазный кокон Центрального вокзала Нью-Дели, я уже был одет и причесан – умный, уверенный в себе молодой гражданин Дели, идеальный во всех отношениях подросток. Сарасвати подобрала меня на своем пикапе. Это был старый потрепанный белый «Тата» без автопилота, бортового компьютера и даже работающей системы кондиционирования. На боку синим цветом было написано «Женский приют Нью-Дели». Пока я управлял страной, я следил за ее карьерой – или, точнее, карьерами. Она всегда тянулась к благородным инициативам; будь она с Запада, а не из Дели, я бы списал это на чувство вины за те привилегии, что она получила по факту рождения. Тут поруководила театром, там вступила в городской фермерский кооператив, еще где-то поработала в ослином заповеднике, а где-то там-там-далеко поучаствовала в протесте против строительства дамбы. Раньше она меня дразнила, мол, вот она, настоящая работа – с простым людом, у самых корней. Честный труд. «А кто обеспечит водой эти самые корни?» – всегда отвечал я. Но всего раз услышав, каким брату видится конец Кали-юги, я согласился с ее философией.

Она постарела сильнее, чем должна была, за то время, что я провел в скитаниях, словно те годы, которых недосчитывала моя моложавость, какой-то кармической силой были добавлены к ее возрасту. Она водила как террористка. Хотя, может быть, дело в том, что я никогда не ездил в машине, в разваливающемся пикапе, по городу, в Дели… Нет, все же она водила как террористка.

– Почему ты не сказала мне раньше?

– Он попросил не говорить. Хочет сам все контролировать.

– Чем именно он болен?

– Синдром Хантингтона.

– Что говорят врачи? Что можно сделать?

– Ничего. Они всегда были бессильны, и сейчас тоже.

Сигналя напропалую, Сарасвати лавировала по кольцевой развязке Парламент-стрит между машин, вечно лезущих вперед друг друга. Шиваиты все еще защищали свой храм: тришулы[200] в руках, лбы отмечены истинным тилаком Шивы – тремя белыми горизонтальными полосами. Почти у каждого прохожего, у мужчин и у женщин, я видел этот знак. Лоб Сарасвати был чист.

– Он бы узнал еще во время генетических проверок, когда пытались зачать меня, – сказал я. – А он ничего такого не говорил.

– Может, ему было достаточно просто знать, что ты этого точно не унаследуешь.

У Дада-джи было две медсестры, очень добрые, он звал их Нимки и Папади[201]. Молодые непалки, крайне деликатные и воспитанные, тихие и симпатичные. Они следили за его состоянием, проверяли уровень кислорода, опорожняли калоприемник, переворачивали его, чтобы предотвратить пролежни, и очищали от всяческих выделений и корок, появлявшихся вокруг многочисленных трубок, которые проходили через его тело. Я чувствовал, что по-своему они его любили.

Сарасвати ждала снаружи, в саду. Ей было невыносимо видеть папу таким, хотя, полагаю, ее неприятие было даже глубже: не только к тому, чем он уже стал, но и к тому, чем еще только станет.

Тушар Нариман всегда был упитанным, но теперь располнел очень сильно, поскольку вынужденно перестал двигаться. Его комната располагалась на первом этаже и выходила на выжженные солнцем лужайки. Пожелтевшие от засухи деревья скрывали от глаз мещанство улицы. Разминка для души, а не для тела. Неврологическая дегенерация дошла до гораздо более серьезной стадии, чем я предполагал.

Отец был грузным, бледным и одутловатым, но даже на его фоне аппарат для поддержания жизнедеятельности выглядел внушительно. Он, со всеми его руками, зондами и манипуляторами, подключенными к отцу через дюжину разрезов и клапанов, на мой взгляд, походил на богомола. Ганди вон вообще считал любую хирургию насилием над телом. Аппарат наблюдал за состоянием отца через сенсорные иглы, вколотые по всему его телу, словно на сеансе радикальной акупунктуры; и, можно было не сомневаться, через красное Око Шивы у него на лбу. Оно позволяло отцу моргать, и глотать, и дышать и, когда отец хотел что-то сказать, говорило за него. Губы не двигались. Голос доносился из настенных динамиков, отчего казалось, что вещает какое-то божество, и становилось немного не по себе. Если бы я тоже был подключен к третьему глазу, отец мог бы говорить прямо в моем сознании, словно телепатически.

– Хорошо выглядишь.

– Много хожу пешком.

– Я скучаю по твоему лицу в новостях. Мне нравилось, как ты приводил систему в движение. Мы тебя для этого и создали.

– Вы наделили меня слишком высоким интеллектом. Ультрауспех – это не жизнь. Он бы никогда не сделал меня счастливым. Пусть Шив захватывает мир и трансформирует общество: люди с выдающимся интеллектом всегда выбирают спокойную жизнь.

– И чем же ты занимаешься, сынок? С тех пор как ушел из правительства?

– Как и сказал, много