Упал намоченный 2 - taramans

Не обещайте деве юной любови вечной на земле…

Васильев играл и пел, не обращая внимания на женщин, потому как сам внезапно почувствовал какую-то грусть по имевшемуся уже давненько сну. Как-то накатило на него вдруг желание вскочить в седло, с потягом и шелестом обнажить саблю и, разминая кисть и предплечье, «закатить» фланкировку: чтобы клинок пел-посвистывал у самого уха, чтобы конь горячий танцевал, перебирал ногами. А потом потянуть за узду, заставить скакуна подняться на дыбы: «Й-о-о-х-х-у-у! Й-а-а-х-х-а-а!».

«М-да… Впрочем, „йоху“ и „йаха“ — из другой оперы. Так же как индейский клич: „Х-и-и-юп-юп-юп-х-и-я-а-а!“. И в этом теле, не имея никаких навыков работы с клинком, я, скорее, уши себе отрежу, а с коня попросту свалюсь. Так что не будем и правда позориться. Но вот прямо свербёж какой-то начался: может узнать — где здесь есть конюшня с приличными верховыми лошадьми, попробовать, а?».

Васильев пришел в себя, посмотрел на женщин. Зойка сидела молчком, вся уйдя в задумчивый, светлый «романтик», а Танька, чуть насупившись, кивнула:

— Да, спорить не буду, умеешь. И поешь хорошо. А что это за песня?

Сергей пожал плечами: хрен его знает, написал ли уже Окуджава этот романс:

— Вроде бы Булат Окуджава написал. Слышал где-то…

Отсутствие вопросов — кто такой Окуджава, говорило, что таковой в этом мире присутствует.

— Спой еще что-нибудь. Я же не ради одной песни за гитарой бегала, — попросила Молчанова.

— Таня… Давай будем честными, да? Вообще-то, ты бегала, чтобы носом меня натыкать, а не песни слушать, — усмехнулся Сергей.

Танька легко согласилась:

— Ну да, была такая надежда. А то и впрямь, Сережка, какой-то ты… Прямо идеальный романтический молодой человек получаешься: высокий, спортивный, красивый, зараза… Вон глаза одни, чего стоят! Еще и поешь так… На язык, опять же, бойкий, перед женщинами не тушуешься, всегда найдешь что сказать. Юморной… Да и в работе хорош: без году неделя, а уже показал себя. Как будто вообще без недостатков…

— Это ты брось, Танюша! Недостатков у меня вагон и маленькая тележка, — засмеялся Васильев.

— Это какие же? — удивленно подняла бровь Молчанова.

— Х-м-м… Бабник я! Неисправимый и законченный бабник, — признался Сергей и даже голову склонил покаянно, — К супружеской жизни непригоден совсем. Н-у-у… По крайней мере, в ближайшие лет семь-восемь.

— Пока не нагуляется, — засмеялась Болотова, уставившись на парня, — А глаза и впрямь блядские, да, Таня?

Сергей, придуриваясь, ударил по струнам гитары и затянул:

— Наш Борька — бабник, и Сашка — бабник, и Серьга — бабник, бабник хоть куда! А кто не бабник, да кто не бабник? Да тот, кто женщины не видел никогда!

— Ну хватит уже, перестань! — прошипела Молчанова, — Вон уже люди оглядываются. Спой лучше еще что-нибудь хорошее.

— Х-м-м… Ладно, слушайте:

— Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала,

В расплавленных свечах мерцают зеркала,

Напрасные слова я выдохну устало.

Уже погас очаг, ты новый не зажгла…

«Ишь как их торкнуло-то! Зойка аж покачиваться начала, прикрыв глаза. Да и Танька что-то взгрустнула. Не, неправильно я поступаю. Такие концерты нужно давать один на один, тогда результат можно было бы прогнозировать. А так: в общественном месте, где люди вокруг, да и двое их… Ладно! Не будем ускорять процесс охмурения!».

Решив посмотреть, насколько женщины поддаются этим чарам, он еще затянул:

— Берега, берега, берег этот и тот,

Между ними река — моей жизни…

Между ними река, моей жизни течет,

От рожденья течет и до тризны…

Васильев покосился: нет, результат с Танькой и Зойкой был, здесь сомнений быть не могло, но вот побочный эффект — тоже присутствовал. Как-то незаметно оказалось, что неподалеку от них расположились те самые спортсменки, с загорелыми ногами, и сейчас тоже слушали его, чуть рты не пораскрывав.

«Невиноватая я! Он сам пришел!».

Однако нужно было заканчивать:

— А на том берегу — незабудки цветут

А на том берегу — звезд весенний салют

А на том берегу мой костер не погас

А на том берегу было все в первый раз…

Серега голосил раненым оленем, а сам раздумывал: хорошо ли, вот так привлекать к себе внимание местных красоток? С одной стороны — чё ж плохого? А с другой стороны… Казалось, что нужно было бы как-то… Плавнее, что ли. Взрывной рост количества поклонниц — он тоже, знаете ли, чреват разными неприятными последствиями. Потому нужно было как-то понизить градус «романтизьма». Но Васильев не нашел ничего умнее, как вспомнить песню того же Митяева:

— В городке периферийном отдает весна бензином,

Дремлет сладко замороченный народ.

И редеет мгла над трассой, на которой белой краской

Написал какой-то местный идиот…

— Вот же сволочь какая, да, Зоя? — прошипела, поглядывая по сторонам Танька, — Ты посмотри, как вокруг нас народ собирается. И в основном — одни девки!

Болотова засмеялась, прикрывшись рукой, негромко сказала:

— Серега! Ох и порвут тебя наши девки, прям на лоскутки порвут.

— М-да? — озадаченно почесал затылок Васильев, — Вообще-то, я вам пел, такого результата не ожидал.

— Все ты ожидал, поганец! — усмехнулась Зоя, — На результат и работал, только не учел, что, кроме нас, могут сомлеть и другие, кто рядом оказался.

Танька посмотрела по сторонам:

— Я такое только раз видела, когда Юрка Долгов в парке на скамейке пел. Девки за малым повизгивать от восторга не начали.

— Ладно. Учту: в следующий раз буду петь только для вас двоих, — кивнул Васильев, а сам подумал:

«Опять все тот же Долгов. Надо обязательно посмотреть на этого уникума!».

— Сереж… Спой что-нибудь нейтральное, что ли… Чтобы эти голоногие интерес потеряли, — покосилась на спортсменок Таня.

Сергей подумал, вздохнул: