Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Опасное – да, – согласился Нефедов, не удостоив оперативника лишним взглядом. Его внимание до сих пор было приковано к русалке. – Стрелял в нее человек. Из тех, что пришли с черными. Здесь ее оставлять нельзя. Просто знаю. Поэтому понесем.

– То есть, вы бросили без погребения тело своего бойца, но потащите с собой… это? – не удержался Дервиш от злого вопроса, и тут же осекся. Старшина все-таки повернул голову и встретился с ним взглядом. Обсидиан утонул в морозной байкальской воде. Джеймс Баунт растерянно моргнул и сделал шаг назад.

– Потащу, – сказал Нефедов и после этого замолчал окончательно. Баунт скрипнул зубами и отошел, больше не пытаясь возражать.

Старшина подождал, пока бойцы, преодолевая дурноту (Кузнецову сразу пришлось хуже всех – у него пошла носом кровь и закружилась голова; Конюхов стиснул зубы, но побледнел; даже Никифоров отступил на шаг, его глаза, и без того узкие, превратились совсем в щелки от боли и напряжения), осторожно, стараясь не тряхнуть лишний раз, поднимут русалку из теплой воды. Шипастый хвост оказался тяжелым для такого хрупкого тела, и скользил в руках, как толстая мокрая змея.

Баунт стоял в стороне. Он медленно, считая тысячи в уме, дышал, стараясь сохранить самообладание, и не понимая, почему тренированное сознание отказывается подчиняться. Внутри него бушевала настоящая буря. «Читающая мысли тварь! Она видит! Чувствует всех нас! Роджера, Билли... Миссия! Угроза миссии! Она должна быть устранена. Сейчас же!» Размеренные мысли Роджера, не способного, к счастью, испытывать эмоции, тикали в унисон с яростным, нечленораздельным рыком Белчера: «Разорвать! Прикончить всех! Свалить отсюда!» Джеймс, отчаянно пытавшийся сохранить видимость контроля, чувствовал, как хватка рациональности ослабевает под напором первобытного страха и ярости. Угроза была слишком непосредственной, слишком чужой, слишком... необъяснимой. Она видела его раздробленность. Она знала.

Русалку положили в грубо собранный из подручных ветвей и сучьев, тщательно обмазанный внутри глиной ящик, наполовину заполненный водой из заводи. Ее огромные, светящиеся глаза неотрывно следили за каждым движением людей. Когда взгляд ее скользнул по Баунту, в этих бездонных глубинах мелькнуло что-то похожее на отвращение и.… глубокое смятение. Да, сам того не зная, британец был прав. Существо видело в нем неправильность, корежащую душу, ощущало бесконечную войну, кипящую в одном теле. Один из тех, кто сейчас тряс прутья этой клетки, стараясь вырваться на свободу, хотел только крови и смерти – как можно более жестокой.

Очередная ночь опустилась на сельву, как черная, удушающая мантия. Воздух, и без того тягучий, будто призрачная патока, наполнился незнакомыми, тревожными звуками – странными трелями, шелестами, похожими на шаги, далекими, леденящими душу завываниями, которые Нефедов не смог опознать – он, впрочем, не сильно старался. Отряд, который уходил, запутывая следы, остановился на привал. Люди были измотаны до предела, и старшина это понимал. Короб с русалкой даже для четверых крепких мужчин был почти неподъемным, слеги, на которых его тащили, взвалив на плечи, давили каменной тяжестью. Никифоров раздал всем выструганные из щепок амулеты, покрытые написанными кровью знаками, и строго наказал зажать их в зубах и не выпускать – но, несмотря на эту предосторожность, рядом с ящиком на мозги давило: постоянно, тупо, тошнотворно, до темноты в глазах.

Лагерь разбили в небольшой, относительно сухой ложбине. Никифоров, пожав плечами, сообщил, что опасности не чует, если не считать бродящее неподалеку некрупное зверье. Но ощущение незримого присутствия не покидало никого. Русалка в своем глиняном «аквариуме» лежала неподвижно, оставаясь под присмотром Якупова. Крепкий, несмотря на уже немолодой возраст, татарин сидел, прислонившись к дереву, лицо его было покрыто испариной, под глазами – темные круги. Он часто моргал, потирая виски, и тихо ругался, мешая татарские слова с русскими, пытаясь отмахнуться от дурноты и необъяснимой тревоги. Даже якут, которого мало чем можно было пронять, избегал подходить к существу близко, предпочитая держаться на почтительном расстоянии.

Один только Нефедов, казалось, не чувствовал никакого неудобства, подолгу стоя у ящика. Его лицо оставалось спокойным, только легкая бледность и чуть более глубокие морщины у жестко сжатых губ выдавали скрытое напряжение. Потом он и Конюхов, накрывшись плащ-палаткой, тихо обсудили маршрут, сверяясь с потрепанной картой, наспех набросанными связником кроками, и компасом.

Агент Дервиш сидел чуть поодаль, на поваленном стволе, и вертел в пальцах сигарету. Курить было нельзя, запах табака, несмотря на все «ароматы» сельвы, выделялся слишком резко – здесь он был чужим и пробивался даже через болотные испарения. Руки британца мелко дрожали.

Борьба внутри достигла критической точки.

Роджер, который устал сдерживать безумие Белчера, настаивал, долбил в одну точку снова и снова: «Ликвидировать. Немедленно. Когда все уснут или отвлекутся. Это не человек, не животное. Это аномалия, помеха высшего порядка. Она может сорвать все. Она видит нашу цель». Билли рвался наружу, его ярость душила, требуя немедленного, кровавого действия. «Резать! Душу вырвать! Пусть видит, как я с нее шкуру сдеру!» Джеймс, его хрупкое «я», цеплялся за обрывки самообладания, за инстинкт самосохранения, который вопил, что после такого неминуемо придется драться с Охотниками, а это неприемлемо без плана отхода. Но почва уходила из-под ног. Угроза миссии, угроза его собственной тщательно оберегаемой тайне перевешивала все доводы осторожности. Тем более, что артефакт – вот он, вблизи, рукой подать, хватай и беги, затеряйся в джунглях, а дальше выберешься невредимый, выведет Билли с его звериным чутьем, как уже было не раз, или вытащит Роджер с холодной логикой!

«Перо Кетцалькоатля» было найдено днем ранее – в руинах циклопического храма, затерянного в чаще. Никифоров нашел его по каким-то одному ему ведомым признакам, после долгого ритуала, на несколько часов оставившего колдуна лежать без памяти. Охотники готовились к схватке с чем-то страшным и неведомым, зажимали в зубах пластинки оберегов – но храм оказался пустым и заброшенным многие века – а может, тысячелетия? – назад. Только на низком, оплетенном иссохшими лианами пьедестале стоял вытянутый каменный ларец из крошащегося от времени пористого камня. Внутри ларца извивалась, как живая, светящаяся синеватым холодным светом «ветка» – «Перо Кетцалькоатля». И – всё. Зашли да вышли, хрустя по черепкам и каменной крошке пополам с палыми листьями. Никаких страшных проклятий, древних ужасов, никаких полоумных жрецов забытых богов, никаких фрицев. Ни живой души. И такое бывает, будто отряд одним своим погибшим расплатился с сельвой за древнюю реликвию. Когда уходили, старшина шел последним, напряженный, как сжатая пружина, готовый,