Фантастика 2026-158 - Максим Арх

чуть что, развернуться и принять бой. Но обошлось, храм давно остался позади, сгинул в бесконечности дождевых лесов, а перо – надежно упакованное в контейнер из серебристого металла, лежало сейчас в вещмешке у Нефедова.

Дервиш изнемогал, проигрывая битву. Русалка знала. Она чувствовала его близость. Она могла рассказать... Или помешать. Нет. Нет. Нельзя медлить. Пора.

Британец бросил сигарету под ноги и встал: глухой, бесчувственный ко всему, кроме цели, не видя и не слыша ничего, кроме силуэта в ящике с водой и тусклого свечения, которое невозможным образом пробивалось из герметичного контейнера. Шаги были тяжелыми, косолапящими, совсем не похожими на плавную, точную походку Джеймса Баунта, с материнским молоком впитавшего манеры Винчестерской школы. Мрачная, хищная готовность.

Он двинулся к ящику.

Двадцать пять лет назад. Енисейская тайга. Угодья клана Тар'Ниаль.

– Ты двигаешься, как ваши дряхлые старики. Я мог бы голыми руками трижды содрать с тебя кожу, пока ты хватаешься за нож.

Шипящий голос ужалил, ядовитое презрение, нечеловеческое, непредставимое, сочилось из каждого слова.

– Я.. больше не могу... – мальчик задыхался, хрипел запалённой лошадью, которую насмерть загнал всадник.

– Не можешь? Не может тот, кто уже умер. Кто висит на пыточном дереве. Ты – это он? Нет, даже он может плюнуть в лицо своему мучителю. Ты кто?

Мальчик всхлипнул, стиснул зубы, зарычал коротко, как зверек, загнанный в глубину норы, которому не осталось ничего, только драться.

Альв глядел на него холодными, неподвижными глазами. Потом наклонился вперед, приблизил свое длинное, чужое лицо к мальчишескому, перемазанному кровью и слезами.

– Здесь тебя никому не жаль. О тебе никто не вспомнит. О тебе никто не будет плакать, если ты сдохнешь. Либо ты жив. Либо тебя нет. У тебя нет друзей. Нет братьев. Нет прошлого. Нет будущего. Нет ничего. Ты ничего не стоишь. Ничего не помнишь.

– Я помню! – мальчик заскрипел зубами, и рванулся вперед. Взмах костяного ножа рассек ему кожу на щеке, выбил зуб, кровь брызнула на землю.

– Стэ, – альв говорил размеренно, слова падали, будто капли дождя: равнодушного, беспощадного. – Ты слишком беспокоишься. Слишком волнуешься. Так, будто ты еще живой.

Он приблизил холодные тонкие губы к уху человека.

– Но ведь это не так.

Альв ударил еще раз, и мальчик припал на одно колено. Но теперь он уже не кривился от боли.

– Хорошо... хорошо, – проскрипел наставник, и костяной нож прочертил еще одну кровавую линию, а за ней – еще одну. – Ты – один, и пойти тебе некуда. У тебя нет братьев. Ты должен быть холодным как лед.

Молодые сосенки раздвинулись.

– У него есть брат, – просвистел тихий голос.

– Есть брат, – будто эхо повторило в унисон.

Альв повернул голову. Это выглядело так, будто выбеленный морскими ветрами старый лошадиный череп, насаженный на жердь, на котором вырезано старинное черное проклятье, вдруг ожил и улыбнулся.

– Я помню вас, щенки. Глупые, храбрые, остроглазые щенки-недопески. Ласс. Тэссер. Храбрые, храбрые щенки. Дурная поросль рода, не имеющие ни уважения, ни понимания. Топаете, как люди, вас слышно за полет стрелы.

Он помолчал.

– Назад пути не будет. Готовы стать изгоями-стир'кьялли? Род выплюнет вас без милости, и проклянет, и никакой помощи от рода не будет, и не найдется для вас кургана и погребения, и...

Он осекся, наткнувшись на взгляд мальчика-человека. Смотрел не отрываясь, долго, пристально.

– Интересно... – просвистел-прочирикал на высоком альвийском говоре. Лошадиный череп оскалился снова, так что у юных альвов по спине пробежали мурашки.

– Да будет так, щенки. Теперь всегда держитесь за его спиной, вы, двое. Другого пути у вас больше нет. Он теперь ваш Старший, отныне и до его века. И может статься так, что его век продлится дольше вашего. Встали, нечего стоять передо мной на коленях! Я все еще могу содрать с вас кожу, даже не запыхавшись!

Мелодичный нелюдской голос вдруг заскрежетал ржавым железом.

Дождевые леса Амазонки. Сейчас.

Файзулла Якупов, измученный невидимым давлением, задремал, то и дело вскидываясь тревожно, голова его упала на грудь. Желто-зеленые глаза того, кто готовился к убийству, прищурились в темноте, рот искривился в злобном оскале. Рука медленно, бесшумно потянулась к бесшумному пистолету «Велрод», тут же отдернулась – никаких стволов! Только старая добрая бритва. Ну-ка, ну-ка…

– Заигрался, братишка? Отскочил, махом, а то обожжешься, – насмешливый голос прозвучал прямо у него за спиной. Говорили по-английски, с резким, бандитским выговором «кокни», отчего волосы на затылке у Баунта… нет, уже у Белчера встопорщились, как на загривке у волка, почуявшего угрозу.

Он вздрогнул, как от удара током, и резко обернулся.

Нефедов стоял в двух шагах. Сейчас старшина выглядел так, будто всегда был частью сельвы – создание ночи, смертельно опасной темноты, плотным коконом окутавшей ложбину. Его глаза светились хищными желтоватыми огоньками, словно бы отражая свет костра. Вот только никакого костра здесь не было и в помине, никто его не разводил, опасаясь демаскировки. В словах старшины сквозило одно только равнодушное предупреждение.

– Не утерпело, значит, ретивое, – продолжил он. Британец не понял этих слов, сказанных по-русски, но, чувствуя неладное, зарычал как зверь и взмахнул бритвой. Нефедов только хохотнул и сделал короткий жест ладонью – останавливая сержанта Конюхова, который материализовался из темноты рядом, готовый броситься вперед. – Ша, сержант, погоди. Тут у нас любопытная картинка образовалась.

– Чего ж любопытного? – выплюнул Конюхов сквозь сжатые зубы, утыкая тонкий как спица луч фонарика в лицо человека напротив. – Показал свое нутро союзничек…

– Союзничек, да не тот. А вот про нутро ты прямо в точку. Как там тебя, братишка? – снова переходя на «кокни», громко сказал Степан Нефедов. – Билли? Шумишь ты своими мыслями, Билли, на всю округу, орешь как пароход в тумане.

Якупов, сквозь тяжелую болезненную дремоту все-таки почуявший знакомый голос, подскочил, вскинул оружие, целясь англичанину в голову.

– Тыныч **, Файзулла! – приказал Нефедов. Билли Белчер напротив него замер. Он знает. Знает все. Холодное удивление Роджера смешалось с ужасом Баунта и потонуло в бешеной ярости Билли. Последняя рациональность рассыпалась на осколки, полетела ко всем чертям. Рука инстинктивно, с нечеловеческой скоростью рванулась вперед, полоснула бритвой. Движение было отточенным, смертоносным, тело сгорбилось, лицо, бугристое и неровное в свете фонаря, изломала гримаса первобытной злобы. Это был тот самый Билли Белчер, которого боялись даже самые конченные отморозки, державшие в узде лондонские банды