Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3 - Жоубао Бучи Жоу

вонью, так и нищенским видом тещи и свояченицы, посчитал, что оставить их в своем доме – значит покрыть себя позором, а потому уже через пару дней спровадил их с глаз долой. Поступок зятя оставил в душе Лин-эр глубокую рану. В тот день она твердо решила, что ни за что не будет прозябать в нищете, и поклялась устроиться в жизни даже получше старшей сестры, а потом сторицей отплатить ей за нанесенную тогда обиду.

Именно поэтому все эти годы Лин-эр искала для себя героя, в чьи руки она могла бы вверить себя и свою судьбу, которую так жаждала изменить.

Ей правда очень не хотелось отпускать Мо Вэйюя.

Лин-эр была так взволнована, что почти обезумела. Пошатываясь от выпитого, она подошла к Мо Жаню вплотную и привалилась к нему своим изящным гибким станом. Лин-эр знала, что, когда она летом проходила мимо полей, все местные мужчины тайком провожали ее жадными взглядами, поэтому решила сделать ставку на свою соблазнительную фигуру и попытаться пробить железные доспехи уважаемого наставника Мо своими мягкими округлыми формами.

– Что же во мне не так? Просто отвергаешь меня, даже не задумавшись ни на миг?

Горячее мягкое тело Лин-эр прижалось к Мо Жаню, но тот ощутил лишь неприязнь и тут же с помрачневшим лицом оттолкнул ее.

– Барышня Лин-эр, мы знакомы всего ничего. С какой стати ты должна мне нравиться? О чем тут вообще думать?

– Пока не попробуешь, не узнаешь!

Видя, что Лин-эр опять собралась приникнуть к нему, Мо Жань торопливо произнес:

– Больше ко мне не подходи!

– Настолько не нравлюсь? – Лин-эр неверяще округлила глаза. – Ни чуточки?.. Ни капли?..

– Ни на чуточку не нравишься.

По ее лицу Мо Жань понял, что, судя по всему, выразился недостаточно ясно, а в таких делах лучше обрубить сразу и окончательно, поэтому, пусть он и осознавал, что поступает жестоко, все же добавил:

– И меня к тебе совсем не влечет.

Лин-эр онемела от потрясения.

То, что она Мо Жаню «не нравилась», она еще могла понять.

Но «совсем не влечет»…

Много ли неженатых мужчин способны устоять перед красивой женщиной с ладным телом, которая к тому же добровольно бросается в объятия, да еще и резко бросить ей в лицо суровое «меня к тебе совсем не влечет»? Да как можно совсем не желать обладать такой красотой?

Лин-эр долго стояла столбом, прежде чем наконец проговорила:

– Ты… Да как ты… Как такое…

Она была настолько ошеломлена, что и двух слов не могла связать.

Мо Жань и по ее невнятному бормотанию прекрасно понял, о чем она думала, но не имел ни малейшего желания что-то ей объяснять. Они двое встретились на дороге жизни совершенно случайно; девушка захотела большой и чистой любви, а молодой человек – нет.

Пусть себе думает что хочет.

– Прости, – тихо сказал ей Мо Жань и нырнул в сумрак ночи.

Прохладный ветер дул прямо в лицо, и ему поневоле пришлось зажмурить глаза.

Благодаря разговору с Лин-эр Мо Жань вдруг подумал о том, что он, видимо, неверно понимал значение слова «любовь».

Лин-эр спросила его: «А какие тебе нравятся?»

Кажется, он ни разу в жизни не задавал себе такой вопрос.

Каждый, кому не посчастливилось получить достаточно человеческого тепла и у кого никогда не было права выбора, обычно готов отдать всего себя тому, кто, в отличие от прочих, просто проявил к нему хотя бы каплю доброты.

«Какие нравятся?» Мо Жань даже мысленно не смел спросить себя о таком.

На самом деле у каждого человека имеются свои вкусы и предпочтения. В детстве Мо Жань часто видел на улице, как другие дети тянут отца или мать за краешек одежды и клянчат: «Хочу вот это, с луком» или «Мама, красный фонарик красивее, чем желтый, хочу красный».

Сам Мо Жань не мог произнести ничего подобного, потому что это было бы совершенно бессмысленно: единственным, что он мог получить на ужин, была самая дешевая пшеничная лепешка. И то ее приходилось разрывать пополам, чтобы поделиться с мамой.

Когда они стали жить в «веселом доме», Мо Жань часто украдкой подглядывал за детишками богачей, которые приходили послушать музыку, и слышал, как они, покачивая шелковыми веерами, лениво произносили что-нибудь в духе: «Мне понравилась Цуй-эр, которая пела в прошлый раз. Пусть и сегодня она поет. У нее и голосок такой сладкий, и собой прелестна».

На взгляд Мо Жаня, сестрица Цуй-эр по красоте и в подметки не годилась сестрице Байжун. Но кого волновало, что он там думал?

Никто никогда не спрашивал его: «А что тебе нравится?» Всякие цветистые фигуры речи вроде «права выбора» или «чувства прекрасного» могли звучать лишь из уст богачей. С Мо Жанем же все было просто: что дают – тому и радуйся. Дают еду – будь благодарен; дают, чем прикрыть наготу, – лей счастливые слезы… «Нравится»?

Бред какой-то. С какой стати ему может что-то нравиться? Как он смеет что-то предпочитать? Разве у него есть право выбирать? Все, что у него есть, – только его никчемная жизнь, за которую к тому же приходится бороться из последних сил.

С течением времени привычка вцепляться мертвой хваткой во все, что попадало в руки, так прочно укоренилась в Мо Жане, что ни дорогие одежды, ни облака ароматного амбрового и камфорного дыма, такие густые, что он невольно начинал чихать, не могли перекрыть нищенскую вонь, въевшуюся ему в кости.

Если окинуть внимательным взором предыдущую жизнь Мо Жаня, ту, где он все детство провел в нищете и где все его радости и печали были для других не дороже грязи под ногами, становилось ясно, почему никто за все годы так и не задал ему вопрос: «А что тебе нравится?»

Впоследствии, когда Мо Жань стремительно вознесся на вершину и провозгласил себя императором, его приближенным, опасающимся по неосторожности угодить в немилость, оставалось лишь пытаться угадывать его желания. Задать ему вопрос «А что вам нравится?» никто даже не осмеливался.

А вот Лин-эр только что вдруг взяла и спросила. Казалось бы, вопрос – куда уж проще, однако он действительно поставил Мо Жаня в тупик.

Кто же ему нравится?

Всю свою жизнь Мо Жань провел в бедности и убогости. Он и мечтать не смел ни о каком драгоценном чувстве, и его самого никто никогда не любил всем сердцем. Он не имел о любви ни малейшего представления, зато в его жизни был человек, к которому он испытывал глубочайшую ненависть.

Но эта ненависть была ошибкой.

Если даже