Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3 - Жоубао Бучи Жоу

Если до этого Чу Ваньнин был слегка сбит с толку, то сейчас пребывал в полном ужасе.

Нет, ему, верно, это чудится!

Чем еще объяснить то, что сей великовозрастный «дитятко» вдруг стал вести себя так странно, будто наелся каких-то неправильных зелий?

Глава 144. Учитель, луна сегодня такая красивая

Мо Жань вытянул из чаши бумажку и развернул.

Прочтя написанное в ней, он сперва выдохнул с облегчением, а потом вдруг снова напрягся.

– Ну, чего там? – поинтересовался староста.

Мо Жань показал ему бумажку. Взглянув на нее, староста засмеялся.

– Ха-ха, а удача и впрямь на вашей стороне, господин бессмертный Мо! Хорошо, что с вами не приехали сестрицы-соученицы по духовной школе, а то какая-нибудь из них бы точно обиделась.

Чу Ваньнину и до этого было интересно, что же за вопрос попался его ученику, а после слов старосты он и вовсе, сгорая от любопытства, уставился на бумажку таким взглядом, словно жаждал проделать в ней дырку.

– Но позвольте, уважаемый староста, разве это не нарушение правил? – со смешком произнес Мо Жань. – Все отвечали только на один вопрос, а этот – как на целых три.

– Повезло вам, конечно, господин бессмертный, вытянуть именно эту бумажку, – ответил староста. – Но если вопрос вам не по душе, кидайте обратно и тяните новый.

Если он будет тянуть снова, вполне возможно, вытащит еще один вопрос в духе «Какие бабы красивее: с длинными ногами или с тонкой талией?».

– Ладно-ладно, пусть остается этот, – с улыбкой согласился Мо Жань.

Вернув бумажку старосте, он громко объявил:

– Мне выпал такой вопрос: «Расскажите о трех самых любимых людях в вашей жизни».

Чу Ваньнин молча смотрел на него.

Тут к костру вернулась Лин-эр с красными от слез глазами. Боясь, как бы кто не увидел, что она только что плакала, девушка не стала протискиваться вперед, а села как можно дальше от костра, так что Мо Жань ее не заметил.

Честно говоря, после того как вопрос прозвучал вслух, Мо Жань вообще перестал на кого-либо смотреть. Вопрос оказался чересчур личным. Мо Жань стеснялся глядеть кому-нибудь в лицо, уверенный, что тогда не сможет выдавить из себя ни слова, поэтому стал смотреть на огонь, заплясавший в его черных зрачках.

Отблески пламени то выхватывали из темноты его красивое лицо целиком, то вновь прятали его в вечерних сумерках. Мо Жань долго в глубокой задумчивости глядел на огонь, прежде чем наконец заговорил:

– Тогда первой назову свою матушку. Она покинула меня довольно рано, и я, по правде говоря, уже почти не помню ее лица. Помню только, что, пока она была со мной, у меня всегда была еда и спалось мне сладко и безмятежно. Так что, если говорить о трех самых любимых людях, моя матушка будет одной из них.

Староста кивнул, сказав:

– Каждая мать любит свое дитя, как корова – своего теленочка. Хорошо, один человек господину бессмертному засчитан.

– Тогда вторым будет мой старший соученик. Он всегда был очень добр ко мне, и, пусть мы не связаны кровными узами, для меня он как брат.

Чу Ваньнин знал, что Мо Жань ответит именно так, поэтому почти не испытал никакого волнения и его лицо тоже осталось бесстрастным. То, что Мо Жань упомянет Ши Мэя, было очевидно с самого начала. Чу Ваньнин собственными ушами слышал, что Мо Жань сказал «Ши Мэю» тогда, на озере Цзиньчэн, поэтому совершенно не удивился. Он просто глядел на озаренного светом костра молодого человека перед собой, на его твердые, словно выструганные из дерева черты – красивые и в то же время несущие на себе печать внутреннего упрямства.

Говорят, глаза – зеркало души. Глаза Мо Жаня были темными, но ярко, одухотворенно сияли, словно две лампы, готовые не угасать целую вечность.

Человеку с такими глазами было суждено идти по жизни с несгибаемым упорством.

Мо Жань продолжал что-то говорить о Ши Минцзине, о том, какой он со всех сторон хороший, но Чу Ваньнин уже не слушал. Ночной ветерок вдруг показался ему чересчур холодным и пронизывающим; он налил себе чаю, чтобы согреться, и, сжав чашку в ладонях, стал пить маленькими глотками.

Чай теплой волной прокатился по горлу и попал в желудок. Чу Ваньнин ощутил, что ему и впрямь стало теплее, даже сердце слегка оттаяло.

Он налил себе еще чашку и уже поднес ее к губам, когда Мо Жань вдруг закончил свой рассказ о Ши Минцзине и, помедлив, произнес:

– И есть еще один человек. Третий, кого я назову, – это мой учитель.

– Кхе-кхе-кхе! – Словно обжегшись, Чу Ваньнин поперхнулся чаем и закашлялся, после чего покраснел как рак, опустил голову и начал сосредоточенно вытирать со стола пролитый чай, избегая смотреть на Мо Жаня.

Если человека, который в области чувств и отношений привык всегда держаться в тени, выдернуть из его норы, он лишь распереживается, увидев, какой он пыльный и грязный, и захочет только одного – поскорее спрятаться обратно в свою темную дыру и свернуться там калачиком.

Однако Мо Жань, очевидно, не собирался давать ему такую возможность.

Чу Ваньнин был настолько замкнутым, что, если его не удержать за рукав, оставалось бы только лицезреть его удаляющуюся фигуру со спины. Внешне он казался резким и суровым; его глаза вечно метали молнии, от его облика веяло обжигающим холодом – словом, он старался произвести впечатление грозного, жесткого и беспощадного человека. Но Мо Жань прекрасно знал, что все это было не более чем искусной маской, ставшей привычной за долгие годы.

Тогда, на затянутой клубами пара кухне зала Мэн-по, он видел душу Чу Ваньнина, такую нежную, жалкую и беспомощную.

Мо Жань не хотел позволять своему учителю и дальше безжалостно зажимать себя в тисках.

Чу Ваньнин больше не должен был носить эту пугающую злобную маску. И если снять ее учителю не позволяла болезненная гордость, Мо Жань поможет ему.

Чая пролилось совсем немного, и Чу Ваньнин давно вытер все капли, но продолжал без остановки тереть платком сухую столешницу.

Он так привык прятаться в своем коконе, что так и не смог поднять голову.

Постепенно Чу Ваньнин осознал, что вокруг повисла подозрительная тишина. Вдруг какой-то ребенок негромко хихикнул и прошептал, вроде бы стараясь говорить как можно тише, но услышали тем не менее все сидящие вокруг костра:

– Мама, господин бессмертный Чу такой глупый.

Мать поспешно зажала