Русские в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда - Михаил Доримедонтович Лихутин

тяготящихся их властью. Основателей Турецкой империи, османов, в Турции очень мало, сравнительно с массой народонаселения, состоящего из других племен; к тому же османы занимают преимущественно какие-либо должности или места по управлению государством, начиная с самых высших до самых низших степеней правительственной иерархии. В русской армии, собственно между нижними чинами, виден, бросается в глаза, великороссийский элемент: немцев, поляков, грузин и армян у нас пропорционально гораздо более в высшем классе, в офицерских званиях. Поэтому-то русская армия составляет однородное плотно слитое тело, одушевленное одним духом, одной идеей отечества, долга и преданности к нему. В турецкой армии огромное большинство, почти вся масса нижних чинов состоит не из османов, а из аравийцев, курдов, татар, египтян, греков, армян и многих других племен, составляющих Турецкую империю. В турецких войсках, бывших в Азиатской Турции, мы встречали уже в 1854 и 1855 годах много армян; вероятно, были и другие христиане. Турецкая армия есть выражение всей Турецкой империи. Как бы ни было выучено турецкое войско и как бы ни были преданы некоторые личности правительству, масса войска видит, что самый край, даже самые семейства не поддерживают его, и это подрывает в нем доверенность к себе и к своему делу. У турецкого войска нет духа, самолюбия и отечества, оно совершенно упало нравственно.

Турки – народ, достойный уважения, потому что совершили прежде великие дела. Владычество их в свое время было полезно всему тому краю, которым они овладели, опустошенному уже предыдущими завоевателями, оставшемуся без хозяина, владыки и правительства, отданному беспорядкам, хищничеству и произволу. Большие завоевания тогда только возможны, хотя на некоторое время, когда большинство покоряемого народа находит выгоды в разрушении старых властей и в установлении новых. В минуту самого высшего развития своего могущества правительство османов было одушевлено величием своей роли и отличалось возможным правосудием. Там где господство его кончилось давно уже, старики и теперь говорят, что при турках было хорошо, что они были справедливы, милосерды и сообщительны с низшим сословием. Может быть, это обыкновенное воспоминание о старине, о прошедшем, которое всегда представляется старикам лучше настоящего, но вероятно, что турецкое правительство прежде было лучше, чем теперь: оно прежде властвовало спокойно, теперь устарело, отжило свое время, находится в опасности пасть и погибнуть, – оттого борется, старается насильственно удержать свои преимущества, и оттого делается еще более тяжелым. Прежние завоеватели разленились и сохранили только жажду обогащения и корыстолюбия; злоупотребления увеличились. Турецкое правительство не способно к изменению и улучшению себя, как представитель особых прав и преимуществ самого малочисленного племени империи и магометан над христианами. Фанатизм исламизма составляют не отвлеченные религиозные идеи, а материальные преимущества. На месте видно ясно, что масса покоренного населения считает уже себя вправе желать улучшения своего быта и положения, и встречает в этом препятствие в слабой турецкой власти, которая старается удержаться в своих старых правах, торопится пользоваться ими, предвидя возможность переворота, и спешит выжимать из народонаселения все соки, как бы для обеспечения себя в будущем. Покоренным народам нет расчета драться и погибать на войне за правительство, против которого они сами часто бунтуют и которому желают поскорее погибнуть, и потому дерутся худо. В прежние времена, когда турецкое могущество еще возрастало, для разноплеменных армий Турции был расчет идти на войну и драться собственно для себя; война могла привлекать их: вторгаясь в новые области, они везде находили богатую добычу; хищнические наклонности многих полудиких племен Турции удовлетворялись. Теперь напротив. Когда турецкое могущество начало склоняться к падению и счастье оставило знамя османа, – для этих армий на войне предстоят одни потери, лишения и смерть. Прежде турецкие армии вторгались в области соседних государств, теперь напротив, неприятель, т. е. собственно одни русские, вторгаются в их земли. Поживы нет, война не имеет выгоды и соблазна.

Напрасно писали в реляциях последней войны, что турки дрались храбро; это неточно и только пугает новичков. С помощью европейской дисциплины турецкие солдаты стоят во фронте, пока нет предлога разбежаться; стреляют и двигаются по команде, но они не выдержат решительного удара и рукопашного боя, не выдержат даже хорошего огня, и если есть предлог разбежаться, то непременно разбегутся. Каждое хорошее поражение турок должно кончиться рассеянием их, если сумеют воспользоваться им. В особенности те, которые могут дойти до дому сухим путем, непременно воспользуются каждым очевидным поражением, чтобы бежать домой. В последнюю войну турки большею частью встречали нас за укреплениями и оттого мы не везде могли воспользоваться своим превосходством; за укреплениями они дерутся хорошо по необходимости, т. е. стреляют, прикрытые валом и защищенные от доступа неприятеля глубоким рвом. Я не говорю уже о действиях Баязетского, или Ванского, или Арзерумского корпусов – они описаны здесь; наши успехи достались нам легко, без особенных усилий. Карский мушир, отбив штурм наших войск, не решился вывести свои войска, чтобы попробовать преследовать нас за укреплениями, и сделал хорошо, потому что если бы наши отбитые колонны поворотили опять на турок, то, вероятно, турецкие солдаты воспользовались бы этим и побежали бы, но не в крепость, а в поле, чтобы добраться до дому. Омер-паше были поручены наступательные действия с лучшими войсками, и он начал наступление на Тифлис едва ли не потому только, что надеялся встретить на этой дороге не много наших войск; это были маневры. Нельзя объяснять действий турецких военачальников одним недостатком предприимчивости и храбрости; они знают свои войска лучше нас и предпринимают с ними только то, что могут сделать. Может быть, в начале войны действия на Дунае ввели в заблуждения и их, и Европу. Наши войска растянулись на Дунае так, что турки, переправясь в числе нескольких тысяч там, где находили выгоднее, встречали иногда одну цепь наших застрельщиков и имели наружный успех. Но эти успехи не могли воскресить павший навеки дух и оживить сгнившее тело, обман разъяснился скоро.

Имея такого неприятеля, наша превосходная Азиатская армия сделала много, но менее того, что могла бы сделать. Как из наших побед в Азии в 1853 и 1854 годах, так и из превосходной армии в 1855 году было извлечено менее пользы, чем все желали и ожидали. Удачные, но медленные действия могут быть иногда безусловно вредны потому только, что медленны. Иногда все достоинство удачи состоит в ее быстроте, т. е. своевременности. Какая польза в тех удачах, которые могут тянуть войну целые лишние годы? Новые столкновения, новые войны застают ее неконченною, и тогда эта неоконченная война требует двойных усилий. При нашей крепкой натуре медленные действия будут часто, хотя не всегда удачны, но успехи, достигаемые трудом, будут всегда