Жизнь замечательных - Михаил Чевега

только не расправлялся.

Этот кто-то ругался.

Закрывал его курткой от ветра:

– Ну, давай же, уже!

Оторвись от земли на полметра!

Ну, давай же, уже!

Взвей в беззвёздное небо!

Это был большой красный фонарь в форме сердца.

А верней, пока не был.

Этот кто-то, упрямый,

окликнул меня, чтобы я не слонялся:

– Подержи его прямо!

Ага.

Я внизу, чтобы ровно он наполнялся!

Так! Отлично!

Теперь

отпускаем его на счёт три!

Только одновременно!

Он летит!

Посмотри!

Наше красное сердце рвануло наверх, но мгновенно

порыв ветра отбросил его на крону

близстоящей берёзы, повыбив оттуда ворону.

Наше сердце запуталось в ветках.

И сгорало так грустно и долго.

Как закатное солнце..

Как какая-то чудо-заколка.

Что-то очень живое.

Что-то очень родное горело.

Вечерело.

И птица пела в кустах.

Птица пела.

«В электричке угрюмые двое…»

В электричке угрюмые двое

меня оттёрли локтём,

аж Наташа вскричала:

– Да мы сейчас упадём!

Артём,

ты не должен спустить им!

Должен им сказать «пойдём, выйдем!»

Так не стой же спокоен!

Будь как воин!

Отстаивай наши права!

Я сказал:

– Да, милая, ты права!

Пойдём, выйдем!

здесь в ста метрах беседка и острова,

мы туда обнявшись пойдём,

в моём сердце любви – хочешь режь ломтём,

пожалей ребят с их ногтём-локтём,

ведь ещё на луну выть им.

«море волнуется раз…»

море волнуется раз,

как винтажное платье:

пеной оборки,

камешки для прикрас.

чайки на небе сверкают словно распятья,

благословляют нас.

камни обкатанные, человеки как бусы,

на три недели обретшие райский сад,

плавают в море, под ними летят медузы

как чудесный десант.

море волнуется два,

водоросли и жабры,

запах жареной рыбы,

розовая вода,

баржи на горизонте похожи на дирижабли,

ползущие в никуда.

море волнуется три.

девушка встаёт с бара,

крепит свой парус, ловит в него бакштаг,

парни, которым и целого мира мало,

замедляют свой шаг.

«рыбы кефаль…»

рыбы кефаль,

луфарь,

освещает фонарь.

блестят мокрые спины.

где теперь их глубины?

жабр их киноварь?

только вес и длина.

ужин двоих без пауз.

белый сверкает парус

этикетки вина.

«как у гули в гольяново жёлтый зажил жасмин…»

как у гули в гольяново жёлтый зажил жасмин,

и приятно теперь возвращаться домой со смен.

воздух пьяный.

земляничной висит поляной.

и наряд запестрел.

и расцвела помада,

а что девушке надо

летом, когда ночи нет?

когда липовый цвет?

в сердце оставить след.

пустить каблучки во пляс.

летом и смерти нет.

только хмурый ильяс,

от тоски соподушник,

все бубнит ей, что это чубушник,

а не жасмин.

ты не водись с ним,

гуля.

брось в начале июля.

чубушник, а не жасмин.

каков свин.

«жарко и ветрено…»

жарко и ветрено.

тополя

всплескивают руками.

облако в небе как парус без корабля.

девушки в парке целуются языками.

и поэтому тоже всплескивают тополя.

лодки и утки.

легкие платья и юбки.

ласки, улыбки, солнечные очки,

липки в закатном свете

баюкают словно в зыбке.

ах, липки, липки,

туфельки-лодочки.

«раньше актёры…»

раньше актёры

уровня шукшина или ива монтана

просто смотрели с экрана

и курили,

не говоря ни слова,

а потом уголками глаз улыбались.

и женщины к портретам их подходили

и их касались.

им это было нужно.

может, не было мужа.

а может и был.

дима, вова.

но им хотелось касаться их снова и снова.

«катя капович…»

катя капович,

анастасия фон калманович,

иван царевич

и бонч бруевич

на златом сидели крыльце

где-то в ельце.

«где-то впотьмах, в дымах…»

где-то впотьмах, в дымах,

во выбеленных домах:

одиссей, телемак

и пенелопа круз

(теребит нитку бус):

– с груди моей сними груз,

да привяжи к ногам,

милый мой, женихам.

женихи, женихи,

жухлые плавники.

мёртвые поплавки.

никто на вас уж не клюнет.

лишь одиссей дует, плюет.

или, может, плюёт.

лишь одиссей поёт:

– вот кто-то с горочки спустился…

(а это я, голубушки)

думали, что убился?

а вот хуюшки!

«зонтик-трость…»

зонтик-трость,

который купил на вокзале в милане

у лилового негра за 10 евро четыре года назад,

даже не зонтик – зонт!

с большим куполом,

со множеством спиц золотых

(тогда тоже был ливень,

и платаны пахли невыносимо —

остро, пряно,

словно духи,

с