100 очерков о Петербурге. Северная столица глазами москвича - Густав Александрович Богуславский

Извещая о выходе в свет 3-го тома «Панорамы», столичная газета писала: «Всякий житель Петербурга, всякий россиянин прочтет повествование о начале и младенчестве Петербурга с удовольствием, умилением и справедливой гордостью».

Предприятие растянулось на три года (1833–1835), и сам Башуцкий называл его «многострадальным». Для полноты «Панорамы» он затеял дополнить текст альбомами, в которых были бы представлены 20 исторических, по эпохам, планов Петербурга, 80 оригинальных гравюр с изображением достопримечательностей российской столицы и 12 памятных медалей в честь важнейших событий истории Петербурга за 130 лет. Исполнение гравюр, заказанных в Германии, оказалось неудачным – Башуцкий передал их английским мастерам, но пароход, которым медные гравированные доски доставлялись в Петербург, затонул, труд погиб. Число подписчиков в Росии оказалось недостаточным, чтобы за счет продажи тиража книги возместить расходы на бумагу, печать, переплет и пр.

И все же «великолепная Панорама великолепного Петербурга» вышла в свет и стала не просто важным событием, но новым словом в истории литературы о Петербурге. В личной библиотеке Пушкина сочинение Башуцкого присутствовало. (Кстати, Владимир Даль, один из тех, кто не отходил от умирающего поэта в квартире на Мойке, узнал о ранении Пушкина от Башуцкого…)

В ту эпоху истории Петербурга, которую мы называем «Пушкинской», были созданы уникальные произведения, посвященнные российской столице и открывавшие «петербургскую тему». В этом отношении камер-паж Александр Башуцкий и крепостной художник Василий Садовников стоят в одном ряду с авторами «Медного всадника» и «Петербургских повестей».

…С тех пор прошло почти 180 лет. Изменился город, изменился его главный проспект. Но изменились «узнаваемо», многое сохранив в своем облике до наших дней. Мы узнаем этот город и этот проспект не только в наших сегодняшних ощущениях и впечатлениях, но и в их прошлом, изображенном на двух замечательных «Панорамах». Кажется, ни один другой город, ни одна столица не могут похвастать тем, что определенный этап их истории рассказан столь подробно в столь же разнообразных, хотя и одновременно созданных, источниках.

Петербургская Коломна

Вы можете сами понять, что самый вид Коломны и жизнь внутри ее должны были значительно измениться.

Мало кто из нынешних петербуржцев знает, что в течение почти двух столетий значительная территория в западной части города, ограниченная Мойкой и Фонтанкой в их нижнем течении и Никольским каналом (продолжение Крюкова канала между этими реками), называлась Коломной, Коломенской частью…

Сегодня об этом напоминают только строки Пушкина и Гоголя, да название Коломенского пешеходного мостика через канал Грибоедова.

Обширная территория былой Коломны занимает в городе особое место: не центр и не окраина. Когда находишься здесь, кажется, что город – бурлящий, шумный, неспокойный, заполненный движением – где-то далеко, в стороне. Волны переливающегося через край многолюдья не достигают Коломны.

«Тут все не похоже на другие части Петербурга, – читаем мы у Гоголя в повести «Портрет», – тут не столица и не провинция; кажется, слышишь, перейдя в Коломенские улицы, как оставляют тебя всякие молодые желания и порывы. Сюда не доходит будущее, здесь все тишина и отставка…»

Многие черты этого своего прежнего образа сегодняшняя Коломна утратила – но и поныне она остается одним из самых своеобразных, романтичных, таинственных и «мифических» мест нашего города. Это – особый мир, со своим особым образом и стилем, со своим ритмом жизни и ее звучанием. Возможно, это потому, что местность здешняя как-то особенно тесно связана с водой. Неширокие реки и каналы, заключенные в свои каменные стены, вереница небольших мостов, широкие набережные и гранитные плиты тротуаров вдоль них, уютные каменные спуски к воде (прежде они назывались «эленгами») и склонившиеся над водой деревья, отраженные в почти недвижной водной поверхности…

Этот удивительный, особый «мир» Коломны, ее атмосферу донесли до нас и Пушкин, проживший в Коломне три своих молодых, послелицейских года и через десять лет после расставания с ней написавший в Болдине поэму «Домик в Коломне» и именно здесь, в Коломне, поселивший своего Евгения из «Медного всадника», и Гоголь (не только в «Портрете», но и в «Шинели»), и Достоевский, и поэты Серебряного века, и запечатлевшие образ Коломны в удивительной графике Анна Остроумова-Лебедева, Борис Кустодиев и Мстислав Добужинский. Никто из них не остался равнодушным к образу Коломны, к ее «миру», не смог противостоять ему Коломна стала одной из важнейших частей «петербургского мифа», сотворенного не столько исторической реальностью, сколько литературой…

«Отменно тихая» Коломна с ее гулкой пустынностью была, по утверждению Петра Вяземского, и «неблагополучной Коломной», каким-то «пятном на лице столицы», «Неблагополучие» это заключалось не в криминальной опасности (хотя шинель с плеч Акакия Акакиевича Башмачкина сорвали именно здесь), но в самой захолустной захудалости и заброшенности этого района среди великолепной столицы, в ущербности здешнего населения и его быта. Контраст с расположенными поблизости богатыми, парадными кварталами был слишком заметен. (Впрочем, такие контрасты в Петербурге встречались нередко: например, от расположенного «в углу» Коломны Литовского тюремного замка до Большого театра, куда почти ежевечерне съезжался весь столичный «свет» во главе с императорской семьей, было не более сотни шагов…)

Живущая в самом центре Коломны, в «смиренной лачужке» близ храма Покрова героиня «Домика в Коломне» летними ночами глядела в окно:

Пушкину вторит Гоголь: «Жизнь в Коломне страх уединенна: редко покажется карета, кроме разве той, в которой ездят актеры…» И население Коломны – «самый несчастный осадок человечества», люди, «которые с своим платьем, лицом, волосами, глазами имеют какую-то мутную, пепельную наружность… Эти люди вовсе бесстрастны; идут, ни на что не обращая глаз, молчат, ни чем не думая…»

Здесь обитает «необыкновенная дробь и мелочь»: отставные мелкие чиновники и их вдовы, отставные «питомцы Марса», выслужившиеся кухарки и доживающие свой век «екатерининские орлы», мелкие ремесленники и торговцы, «актеры, которым жалованье не позволяет выехать из Коломны»…

Причудливо перемешены здесь разные социальные слои, разные социальные биграфии, разные национальности и религии, разные традиции и культуры.

Впрочем… Впрочем, созданный литературой образ Коломны и типа ее жителей не совсем верен. Конечно, аристократов «высокого полета» среди коломенских обывателей было немного (хотя одна из самых элитарных частей российского воинства, Морской гвардейский экипаж, располагалась именно здесь), зато в домах Коломенской части, образованной 18 ноября 1796 года указом императора Павла (одним из первых указов после прихода к власти), рядом с бедным «пепельным» людом, мелкими чиновниками, отставными боцманами и капралами, лекарями, портными и «екипажными работниками» проживали многие люди, имена которых навечно сохранила история отечественной культуры.

Коломну, как это ни странно звучит, следует считать одним из центров, одним из важнейших «гнезд» петербургской культуры.

О Пушкине, три года прожившем в доме вице-адмирала Клокачева