Не святые небеса: и духом, и телом - Д. Рапира

Он улыбнулся ей. Слабо. По-настоящему. Без тени прежнего безумия.

- Ты сделала то, чего мы не смогли, - прошептал он, касаясь ее щеки. - Ты закончила это.

В нескольких шагах от них Алломер в панике отступал. Его идеальное сияние трескалось, как разбитое зеркало. Свет больше не подчинялся старшему сыну Всевышнего, он стал резким, рваным, непризнанным.

- Ты всегда был трусом, - сказал Лэйфтан, через силу поднимая голову и глядя на лже-принца. - Даже сейчас ты боишься быть просто... братом.

Он вскинул руку. Над ним возник Дамоклов меч.

- За стриафов, - прошептал Лэйфтан. - За детей... За нее.

Алломер в ужасе закричал, призывая имя Отца, но небеса над Офрой молчали. Ответа не было.

Меч опустился.

Свет погас. Не взорвался, не ослепил - просто исчез, как ложь, которую больше некому повторять.

Алломер пал. Без легенды. Без гимна. Без оправдания.

Лэйфтан осел в ее руках, теряя последние силы.

- Ты останешься, - прошептала Уэна, захлебываясь слезами и прижимая его к себе. - Ты же обещал...

Он коснулся ее щеки - точно так же, как во сне. Тепло. Почти невесомо.

- Я здесь, - тихо сказал он. - Пока ты помнишь.

Его глаза потускнели, но не погасли.

Когда он исчез, мир не рухнул. Он впервые стал целым. Свет больше не был богом, а тьма - проклятием.

А Уэна осталась. Хромая, живая, плачущая - и настоящая. И этого оказалось достаточно.

Она закричала - громко, надрывно, срывая голос в отчаянном, исступленном рыдании. Этот крик, полный невыносимой человеческой боли, эхом забился под расколотым куполом Академии. Она плакала по Лэйфтану, по Серлину, по всему, что ей пришлось пережить и уничтожить собственными руками.

В ту же секунду за ее спиной раздался грохот.

Двери главного зала, выбитые мощным ударом, с треском рухнули внутрь, поднимая тучи пыли.

В проем лавиной хлынули паладины с обнаженными клинками во главе с генералом Вормиром. Их доспехи были покрыты свежими вмятинами, а тяжелое дыхание разносилось по залу.

Вормир замер, обводя диким, ошарашенным взглядом разрушения, безжизненное тело молодого Серлина и рыдающую на полу Уэну.

Металлическая броня на его груди тяжело вздымалась.

- Уэна! - генерал сделал широкий шаг к ней, его каменное лицо впервые за все время исказилось отчаянным бессилием. - Двери... эти проклятые двери были наглухо заперты священными печатями Алломера. Мы были отрезаны! Мы не могли войти, как бы ни пытались, Уэна! Мы рубили этот чертов замок со всей силы, но магия порядка держала нас снаружи...

Он осекся, поняв, что все уже кончено. Боги ушли. Лже-принца больше не существовало.

Уэна медленно, сквозь пелену слез, повернула к нему голову. Она оперлась на косу жнеца и, тяжело хромая, поднялась во весь рост перед застывшей в шоке армией.

Повисла тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием солдат.

Генерал молча опустил голову, а затем медленно подошел к неподвижному телу Серлина.

С хрустом брони Вормир опустился на одно колено, аккуратно подхватил убитого парня на руки и поднялся.

Голова Серлина безжизненно откинулась назад, волосы свалялись от пыли, а на груди расплывалось огромное, страшное багровое пятно.

Отряд паладинов молча расступился, пропуская своего генерала.

Уэна, шатаясь и опираясь на косу, побрела следом за ними, как в тумане. Нога горела адской болью, но она ее не чувствовала.

Они погрузились в экипажи и двинулись обратно.

А когда наконец вернулись к замку и вышли, багровые тучи над Офрой стремительно рассеивались. Ткань разорванного неба затягивалась, открывая чистое, высокое пространство.

Едва Уэна переступила порог экипажа, ей в глаза впервые за долгое время ударило яркое солнце. Рассвет пришел - настоящий, мирный, очищающий.

Но этот ясный, золотой свет лишь ярче высветил весь масштаб их катастрофы.

Там, внизу, у подножия ступеней, среди испуганной толпы выживших горожан, Уэна сразу увидела ее.

Гвендолин.

Ее изумрудное платье было порвано на подоле, волосы растрепаны, а лицо бледнее мрамора. Она бросилась навстречу Уэне, пока взгляд не наткнулся на страшную ношу на руках Вормира.

Фейри замерла.

Мир для нее остановился.

Из ее груди вырвался страшный, задушенный хрип, который тут же перерос в тонкий, безумный крик. Она рванулась к генералу, упала перед ним на колени, хватая безжизненную, уже остывшую руку Серлина, прижимая ее к своим губам и пытаясь согреть своим дыханием.

- Нет, нет, нет... Серлин, очнись, пожалуйста, посмотри на меня! - Гвендолин захлебывалась слезами, ее плечи дико тряслись. - Серлин!

Вормир бережно опустил тело парня на траву у ступеней.

Гвендолин припала к его груди, пачкая лицо и руки его кровью, содрогаясь в глухих, страшных рыданиях.

Уэна сделала шаг вперед. Сердце в ее груди сжалось до размеров ледяной крупицы. Она протянула дрожащую руку, со слезами на глазах пытаясь коснуться плеча подруги:

- Гвен... Мне так жаль... Я не смогла...

Гвендолин вздрогнула, словно ее ударили хлыстом. Она резко отпрянула от ее руки и подняла голову.

Уэна отшатнулась от того, что увидела в ее глазах. Там не было горя. Там была чистая, дикая, испепеляющая ненависть.

- Не трогай меня, - прошипела Гвендолин. Ее голос сорвался на жуткий, сиплый шепот. - Не смей ко мне прикасаться!

- Гвендолин, я... - слезы хлынули из глаз Уэны с новой силой.

- Это из-за тебя! - Гвендолин вскочила на ноги, ее лицо было искажено неописуемой болью. Она закричала прямо в лицо Уэне, тяжело дыша и указывая окровавленным пальцем на Серлина. - Твои боги, твоя война, твоя правда! Почему он?! Почему он лежит здесь мертвый, а ты... Ты стоишь передо мной и дышишь?!

Каждое слово Гвендолин падало как удар топора, отсекая от Уэны последнее, что связывало ее с прошлой, мирной жизнью.

Дружбы больше не было. Все, что их связывало, сгорело прямо сейчас в этой луже крови.

- Гвен... - Уэна едва могла говорить от разрывающего горло спазма. - Прости меня...

- Никогда, - Гвендолин перевела на нее ледяной взгляд. - Я никогда тебя не прощу, Уэна. Для меня ты умерла вместе с ним. Уходи!

Гвендолин снова упала на колени перед телом Серлина, полностью отвернувшись от нее и закрыв его собой, словно защищая от самого присутствия Уэны.

Уэна стояла неподвижно. Внутри нее окончательно выгорели последние крупицы тепла. Она медленно отступила назад, крепче сжимая древко оружия.

Теперь она была полностью одна.

Тишина в Офре больше не была враждебной. Она стала усталой. Город стоял - израненный, закопченный, с выбитыми витражами и глубокими трещинами в древнем