Красные ночи - Генрик Цибульский

вокзала и расписанием движения поездов у нас не возникло никаких трудностей. Здесь нам снова помог хороший знакомый Чарчуна, кассир Станислав Штыльке, который сотрудничал с «Максом» до его ареста в Маневичах. Таким образом, круг посвящённых расширился до трёх человек. Это было довольно много для начала, но оба человека, которым я доверил эту задачу, Чарчун и его знакомый, были достойными доверия людьми.

На третий день карта была готова, и к вечеру я вернулся в Карасин. Партизаны явились ровно в назначенное время. Поздно вечером раздался стук в ставни, после чего двое знакомых вошли в квартиру. Не теряя времени, они с явным интересом наклонились над наброском. Моя первая работа для поддержки диверсий получилась удовлетворительно.

«Совсем неплохо», — похвалил меня «Макс», поднимая голову от карты. — «Вы, наверное, уже сталкивались с этим в армии или вам помогал кто-то, хорошо разбирающийся в этом деле.»

«В армии топография не доставляла мне особых трудностей, но сейчас мне помогал один инженер. Объединив усилия, мы как-то сделали этот набросок», — скромно пояснил я.

«А кто этот инженер?»

«Мой начальник, лесничий Чарчун из Маневичей.»

«Надёжный человек?»

«Если в эти проклятые времена кто-то и может быть надёжным, то это, прежде всего, Чарчун и Штыльке.»

Партизаны расспрашивали меня обо всех деталях, комментировали выбранный мной способ сбора данных для карты, указывали на ошибки в отношении основных правил конспирации. Только теперь я смог оценить масштаб их партизанского и конспиративного опыта. А ведь это был лишь крошечный фрагмент их обширных знаний.

Мне вдруг захотелось увидеть их в бою, познакомиться с тактикой этой борьбы, принять участие в их повседневной жизни. В какой-то момент я искренне позавидовал им всему этому. Моя работа внезапно лишилась всех своих достоинств. Она показалась мне серой, безнадёжной, подходящей разве что для стареющего домоседа. Я принял решение:

«Знаете что», — искренне выпалил я, — «а что, если бы вы взяли меня в свой отряд?»

«Зачем?» — спросил «Макс».

«Как это «зачем»? Я хочу сражаться!» — Я был удивлён этим вопросом.

«Но вы уже боретесь. Вы уже три дня сражаетесь в нервной...»

«Такое себе сражение...»

«Вы думаете, что сражаться можно только с винтовкой в руках. Это были, так сказать, удары пером и чернилами, а такие удары порой оказываются эффективнее и болезненнее самых метких очередей.»

«Да», — добавил «Магомет». — «Как оказывается, можно спать в настоящем дворце и одновременно быть полноценным партизаном. Здесь вы нам понадобитесь больше. Если бы мы забрали вас в отряд, нам пришлось бы снова искать контакты с вашим преемником. И так по кругу...»

Наш разговор затянулся до поздней ночи. Тогда я понял много сложных вещей, которые до сих пор казались мне совершенно очевидными. Я изменил ряд наивных представлений об иерархии партизанских ценностей, о способах ведения боя и навыках жизни в лесном отряде.

В ходе этой беседы меня посвятили во многие важные детали, касающиеся отряда «Макса». Я тоже рассказал им свою историю вплоть до момента, когда приступил к работе в Карасине.

С тех пор люди из подразделения «Макса» стали частыми гостями в домике моего лесничего. Я всё больше погружался в атмосферу подпольной жизни. Это требовало большой осторожности и деликатности при установлении дальнейших контактов. Я имел в виду возможность быть пойманным, но продолжал вести обычную, открытую жизнь лесничего и холостяка. Чтобы отвлечься от своих истинных интересов, я начал устраивать пышные вечеринки в своём «бельведере»101. Старое здание тогда наполнялось смехом, весельем и суматохой. Люди, заглядывая в освещённые окна дворца, говорили: «Этот наш весёлый парень, лесничий, любит вечеринки.» В перерывах между вечеринками и работой, по ночам, я начинал другую жизнь.

Тем временем террор оккупантов и украинских102 шуцманов становился всё более жестоким. В конце концов, это были месяцы величайших побед нацистских сил.

Одновременно с этим росло сопротивление населения. Слухи о существовании партизанских отрядов перестали вызывать недоверие. Они предоставили немцам и полиции многочисленные и болезненные доказательства их существования.

Знаменитая «Битва на рельсах»103 только начиналась. Немецкие транспорты, перевозившие войска и военную технику на восток, подвергались взрывам. Движение по железной дороге Ковель — Сарны104 иногда останавливалось на несколько дней. А немцы и украинская полиция105 были бессильны. Жителей окрестных деревень собирали для защиты путей, но даже это не уменьшило эффективности диверсионных операций. Немцы не справлялись с расчисткой завалов и разрушенных поездов и мостов, а также с ремонтом железнодорожных путей.

Именно в этот период старый дворец в Карасине стал местом важных встреч и проведения брифингов для старейшин партизанского движения. В деревне больше не было шуцманов, и у нас появилась больше свободы.

Однажды в разговоре с «Максом» я случайно проговорился, что я из района Киверцов. Это произошло как раз в тот момент, когда его подразделение собиралось расширить свою «сферу влияния» на регион Киверцов, вдоль железной дороги Ковель — Ровно. Поэтому возникла необходимость наладить там контакты, заручиться поддержкой доверенных лиц. «Макс» тут же предложил мне вернуться в этот район, но как только я уже собирался согласиться, другие события отодвинули этот вопрос на второй план.

Зимой 1942 года немцы, разочарованные растущей эффективностью диверсий, решили прочесать леса Карасина и Красного Бора. В Карасин и окрестные деревни было направлено несколько тысяч штурмовиков и немцев. Прибыл также начальник полиции Слипчук. Его сопровождали четыре офицера СС106, которым предстояло руководить всей операцией. Проблемы с Иреной возобновились. Украинцы её не узнали, но узнают ли её немцы?

Однажды Слипчук и четверо немецких офицеров пришли во дворец. С тяжёлым сердцем и улыбкой на лице я поприветствовал «гостей». Немцы коротко полюбовались красотой этого места, а затем вошли внутрь.

Эсэсовцы довольно хорошо говорили по-польски. Я мог только догадываться, при каких обстоятельствах они выучили этот язык. Разговор поначалу вращался вокруг пустяков, но я понимал, что они приехали не просто так, из вежливости. Им нужно было жильё и хорошая еда на время операции. Однако хозяин оказался холостяком, и его холостяцкое поведение было очевидно со всех сторон.

«Я бы с удовольствием пригласил вас, господа, на ужин завтра», — извинился я, — «но, как вы видите, я холостяк и денег у меня немного. Не знаю, смогу ли я вас как следует развлечь.»

Я надеялся, что мои слова полностью отобьют у них желание навещать меня снова. Но произошло обратное.

«Не волнуйтесь», — ответил один из немцев. — «Мы понимаем, что у вас проблемы с едой, мы предоставим вам