Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

в созерцании среди кишащих тиграми джунглей Гвалиора. Пара понурых, подавленных молодых людей на вид нуждалась во врачебной помощи ничуть не меньше, чем остальные несчастные, которые выкашливали воспаленные легкие. И пока помощники гомеопата рыскали по рынкам Гвалиора в поисках семян кардамона, лука, бамбуковых побегов и прочих ингредиентов фирменных снадобий Парчуре, помощники политика прочесывали город в поисках средства, прописанного для Годсе и Апте.

В конце концов пара друзей выехала из Гвалиора вечерним экспрессом 28 января, вскоре после десяти вечера. Их долгая и путаная одиссея подошла к концу. Поиски, которые заставили их дважды пересечь половину субконтинента, заводя в лагеря беженцев, индуистские храмы и бомбейские трущобы, в прачечные и типографии и, наконец, в Саваркар-Садан, завершились среди пряного запаха трав и специй в лавке гвалиорского гомеопата. Под мышкой у Годсе, завернутый в старую тряпку и бумажный пакет, лежал черный, тупоносый автоматический пистолет “Беретта” номер 606824-P, а к нему – 20 патронов. Теперь Натхураму Годсе требовались лишь решимость и меткость.

Примерно в то же время, когда Апте и Годсе садились в поезд в Гвалиоре, маршрут другого путника, в 800 милях от них, неспешно подходил к концу. У. Х. Рана, заместитель комиссара полиции из Пуны, наконец добрался домой. Офицер, располагавший всей информацией, которой хватило бы, чтобы установить личности Годсе и Апте и закрыть им доступ в Бирла-хаус, вновь оказался на своей территории. Но, выходя из купе в Пуне, он полагал, что все это не к спеху и не стал заезжать на работу. Вымотанный долгой дорогой Рана предпочел отправиться домой, в постель.

“Есть! Каркаре, мы его достали!” Торжествующий Натхурам Годсе выцепил владельца пансиона “Декан” из толпы вокруг станционного питьевого фонтана и, будто контрабандист, заманивающий запретным товаром, на секунду раскрыл полы своего потертого коричневого пальто. Каркаре увидел, что за поясом у него поблескивает черненым металлом ствол пистолета, который они уже практически отчаялись найти.

Когда орудие убийства наконец было добыто, события понеслись с пугающей быстротой. Единственный из троицы, кто останется в живых, будет потом вспоминать:

Пока мы стояли у фонтана, Апте сказал: “В этот раз мы не должны провалить дело. Надо убедиться, что пистолет в порядке и нормально стреляет. Смотри, пуль у нас с запасом!”

Он оттопырил карман пальто. И действительно, там лежали пули, их было много. Тогда мы решили поискать место, где можно будет испытать оружие. Но куда бы мы ни направлялись, везде было полно людей. Весь Дели был забит беженцами. Пока мы ездили туда-сюда, Натхурам рассказал нам притчу об одном из властителей Маратхи, пешве Баджи-Рао. Он вел постоянные войны с империей моголов и постоянно нуждался в деньгах. Не успевал он закончить одну войну, как уже начиналась другая и нужно было занимать еще больше денег.

“Вот так и мы, – сказал Натхурам. – Мы много раз просили денег на это дело, но ничего не добились. Будет очень стыдно, если в конце концов у нас ничего не получится”.

В конце концов мы решили, что поедем стрелять туда же, куда и в прошлый раз, – за Бирла-мандир. Мы добрались туда. Нужно было представить себе, в какой позе окажется Гандиджи, когда мы его подкараулим: он будет стоять или сидеть? Мы не знали: следовало отрепетировать и то и другое.

Апте выбрал дерево – акацию, которая росла немного поодаль от остальных. Он присел рядом, чтобы примерить, на каком уровне оказалась бы голова Гандиджи, если бы он сидел, и оставил засечку на стволе. А потом сказал Натхураму: “Считай, что вот это – голова Гандиджи, а это – его туловище. Теперь стреляй в мишень”.

Натхурам отошел на 20–25 футов и прицелился. Он сделал один выстрел, другой – всего четыре. Он попал точно в цель. Апте подошел к дереву и проверил то место, где должна была находиться голова Гандиджи. Все пули вошли туда. “Молодец, Натхурам!” – сказал он.

Ганди добился в Дели практически всего, что планировал. Четыре месяца назад он прибыл в город мертвых: по сторонам широких бульваров разбросаны трупы, жилые кварталы охвачены паникой, перепуганное правительство в растерянности. Теперь в столице царило спокойствие. Порядок был восстановлен. Муки и тревоги голодовки переменили моральный климат. Настала пора уезжать.

Пока на полянке по соседству убийца высаживал четыре пули в отметку на стволе, изображавшую его голову, Ганди размышлял над датой отъезда из Дели. Он остановился на третьем февраля. Сначала он вернется в родной ашрам под Вардхой. А спустя десять дней двинет свои старые ноги по дороге, вдоль которой столь многие сложили кости, в надежде силой любви развернуть ход величайшего в истории переселения народов. В своем паломничестве в Пакистан он видел надежду на последнее великое чудо, которое влекло его к себе, как мираж в пустыне.

Каждая минута дня у Ганди, как водится, была тщательно распланирована и использовалась в полной мере. Он вертел прялку. Он делал грязевые компрессы и клизму. Он учил бенгальский. Он написал несколько писем. Он трудился над проектом устава для Конгресса. Он принимал множество посетителей. Он перебросился парой шуток с Индирой Ганди и ее кузиной, Тарой Пандит[186]. Он подписал фотографию для Маргарет Бурк-Уайт, а заодно сообщил ей, что Америке не нужна атомная бомба. Ненасилие – единственное, что атомному взрыву не под силу уничтожить, а если вдруг последует ядерный удар, он посоветует своим последователям стоять спокойно, смотреть в небеса без страха и молиться за пилота.

Так же внезапно, как разражается ливень во время муссонов, в этот полный и счастливый день вторглась резкая контрастная нота. В Бирла-хаус явилась делегация индусов и сикхов из Северо-Западной пограничной провинции, где как раз в день объявления голодовки разразилась чудовищная бойня. И еще прежде, чем Ганди смог выразить им свои соболезнования, один из этих обозленных людей огрызнулся: “Ты уже натворил достаточно бед. Ты разорил нас дотла. Отстань от нас. Убирайся в Гималаи на покой”.

Эти слова потрясли Ганди. Он обмяк и сник, как будто на него обрушилась огромная тяжесть, и с трудом дошел до молитвенного собрания. Руки, которые обычно покоились на плечах Ману и Абхи с легкостью хлопчатой ткани-кхади, теперь вцепились в них в поисках поддержки.

Тихим и слабым голосом, с печалью в каждом слоге, Махатма в последний раз обращался к своим согражданам. Пятна теней уже потянулись по газону в зимних сумерках, когда он начал говорить. Разумеется, он упомянул о разговоре с отчаявшимся беженцем, который так встревожил и расстроил его.

– Так кому же мне верить? – спросил