Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Тагора, великого поэта. В перерыве мы разговаривали в вестибюле. Я переживал, потому что за нашим прощальным ужином Натхурам вскользь произнес: “В любом случае завтра или послезавтра все уже будет кончено”. Я спросил у Апте, помнит ли он эти слова. “Да”, – ответил он. “Думаешь, почему он так сказал? Как тебе кажется, он справится? Дело ведь непростое”. Апте пододвинулся ко мне почти вплотную и произнес: “Послушай, Каркаре. Я лучше знаю Натхурама, чем ты. Я тебе сейчас расскажу, что с нами было, а ты сам решишь. 20 января мы взяли купе первого класса из Дели до Канпура. В пути мы много разговаривали и не очень хорошо спали. В шесть утра, когда мы уже подъезжали к Канпуру, Натхурам спрыгнул со своей верхней полки и стал меня трясти: «Апте, ты спишь? Послушай, я это сделаю, я – и никто другой. Тут нужен человек, готовый пожертвовать собой. И это буду я. Я все сделаю сам»”.

Апте посмотрел на меня. Очень горячо, но очень тихо, чтобы никто вокруг не услышал, он проговорил: “Послушай, Каркаре. Когда я услышал от Натхурама эти слова, я как будто увидел на полу купе тело Махатмы Ганди. Вот настолько я доверяю Натхураму”.

На крохотного человека в Бирла-хаусе напал страшный приступ кашля. При виде исхудавшего тела, дрожащего на лежанке рядом с ней, у преданной девушки, которая за последний год разделила с Ганди столько мучительных часов, слезы навернулись на глаза.

Ману знала, что Сушила Наяр на всякий случай оставила для Ганди несколько таблеток пенициллина. Однако служение всеиндийскому Махатме никогда не было легким делом. Ману поначалу боялась предлагать лекарство, чтобы не обидеть и не расстроить его. Но в конце концов, не выдержав мучений Бапу, все-таки предложила сходить за таблеткой.

Реакция Ганди на ее заботу была именно такой, как Ману и боялась. Он стал укорять ее за недостаток веры в его главного и единственного защитника, Раму.

– Если я умру от болезни или даже от прыща, – с трудом выговорил он между приступами кашля, – тебе придется кричать во весь голос на каждом углу, что я всего лишь лже-Махатма. И только тогда моя душа, куда бы она ни попала, сможет покоиться с миром.

Он пристально посмотрел на девушку, которой пытался заменить мать и которая была ему “товарищем и опорой” во всех треволнениях последних месяцев.

– Но если случится еще один взрыв, как на прошлой неделе, или в меня будут стрелять и я приму пулю в грудь, не дрогнув, с именем Рамы на устах, вот тогда – и только тогда – ты сможешь сказать, что я был истинным Махатмой. Тогда это пойдет на пользу народу Индии.

Каркаре с Апте тихонечко отворили дверь комнаты номер 6 и заглянули внутрь. Натхурам Годсе растянулся на своей кровати в углу и мирно спал – “беззаботным сном”, как подумал Каркаре. На полу у изголовья лежал детектив, который он дочитал в тот вечер.

Глава 20

Второе распятие

Нью-Дели, 30 января 1948

Последний день в жизни Мохандаса Карамчанда Ганди начался так же, как и все его дни со времен Южной Африки: c молитвы в самый глухой и темный предрассветный час. Скрестив ноги на топчане и опираясь спиной о холодную мраморную стену, он во главе маленькой и пестрой компании последователей в последний раз пропел стихи из “Божественной песни” – “Бхагавадгиты”. Утром той пятницы был черед первого и второго из восемнадцати диалогов, составляющих “Гиту”. Тонкий, негромкий голос Ганди вплетался в хор его сподвижников, выводивших знакомые куплеты:

Неизбежно умрет рожденный,

неизбежно родится умерший;

если ж все это неотвратимо —

то к чему здесь твои сожаленья?[188]

После молитвы Ману проводила Ганди в отдельную комнату, где он работал. Махатма мечтал отправиться пешком в Пакистан, но пока сил у него не хватало даже на то, чтобы самостоятельно перебраться из одной комнаты в другую. Он уселся писать за свой низкий столик[189] и попросил Ману весь день напевать ему строки гимна: “Устал иль нет, о человек, не отдыхай…”

Апте и Каркаре, как и было договорено, к семи утра вернулись Старый Дели, в привокзальную комнату отдыха номер 6. Годсе был уже на ногах.

Два часа мы сидели в комнате [вспоминал Каркаре], трепались, пили чай и кофе. Мы шутили, разговаривали, что-то обсуждали. Потом посерьезнели. Дело в том, что, хотя Натхурам и решил убить Ганди тем же вечером, мы совершенно не представляли, как ему это удастся. А значит, надо было придумать план. Мы полагали, что после взрыва бомбы 20 января и Гандиджи, и Бирла-хаус тщательно охраняют, внутрь будет не проникнуть, а всех входящих на молитвенные собрания наверняка обыскивают, чтобы не пронесли оружие. Соответственно, надо было изобрести надежный и безопасный способ протащить “Беретту” внутрь и совершить задуманное.

Некоторое время мы ломали голову, потом Натхурама осенило. Надо купить у какого-нибудь фотографа с улицы старомодную камеру на треноге, из тех, где в объектив смотрят из-под черного покрывала, и в основании камеры спрятать пистолет. Натхурам поставит свою камеру перед микрофоном Гандиджи, нырнет под покрывало, спокойно достанет оружие и из-под прикрытия сделает выстрел.

Мы пошли искать сговорчивого фотографа и обнаружили такого у вокзала, но пока мы за ним наблюдали, Апте объявил, что идея нехороша. Никто уже давно не пользуется такими камерами: любой желающий сфотографировать Гандиджи на собрании возьмет с собой маленький фотоаппарат – немецкий или американский. Надо было возвращаться в комнату отдыха и придумывать новый план.

Кто-то предложил бурку – одеяние, в котором ходят по городу мусульманские женщины. Благо их тогда много стекалось на молитвенные собрания – ведь Гандиджи был их спасителем. Вдобавок женщины обычно стояли ближе всего, и Натхурам получил бы возможность как следует прицелиться с небольшого расстояния. Мы были в восторге от этой идеи, отправились на базар, купили бурку самого большого размера, какой только удалось найти, и принесли в нашу комнату.

Но когда Натхурам ее надел, стало сразу ясно, что ничего не получится. Складки мешали ходить и путались под ногами. “Так я ни за что не вытащу пистолет. Я запутаюсь в этом платье и опозорюсь на весь мир, а Гандиджи останется жив”.

Значит, нужен был третий вариант. Мы потратили все утро на изобретение негодных способов. Оставалось всего шесть часов до назначенного покушения, а ясного плана все еще не было. Наконец Апте сказал: