Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

главное: стрелял Натхурам Годсе, индус из касты брахманов. Ровно в шесть часов вечера по радио было передано сообщение, в котором каждое слово пришлось тщательно взвешивать: так страна узнала о гибели кроткого вождя, который добился ее свободы.

Сообщение гласило: “Махатма Ганди был убит сегодня, в пять часов двадцать минут вечера, в Нью-Дели. Его убийца – индуистского вероисповедания”.

Бойни удалось избежать[191]. Теперь Индии оставалось только горевать.

Из сада, где Махатму Ганди убили, тело перенесли в дом и уложили на соломенный тюфяк, где он спал, рядом с прялкой, которую он крутил всего за несколько минут до гибели. Абха накрыла окровавленный дхоти шерстяной шалью. Кто-то сложил рядом его скудные пожитки: деревянные шлепанцы, сандалии, в которых он был в момент покушения, трех обезьянок, “Гиту”, часы “Ингерсолл”, тщательно отполированную плевательницу и оловянную миску из тюрьмы Еравада.

К тому моменту, как в комнату попал Луис Маунтбеттен, она была уже забита скорбящими. Неру, в слезах, с посеревшим лицом сидел у стены на полу. Патель, будто громом пораженный, замер в позе каменного истукана Будды и, не отрываясь, смотрел на тело человека, с которым он разговаривал меньше часа назад.

Слышался тихий шепот: женщины вокруг импровизированного гроба Ганди читали “Гиту”. Оранжевые отблески дюжины масляных ламп окутывали тело Махатмы печальным и нежным светом. В воздухе стоял аромат благовоний. Ману, беззвучно рыдая, положила голову любимого Бапу себе на колени. Пальцы, которые еще накануне вечером делали масляный массаж, теперь растерянно гладили безжизненную голову, одарившую человечество множеством удивительных идей.

“Жалкий воробышек”, как показалось Маунтбеттену, еще больше сжался: то было тело ребенка, занимавшее совсем немного места даже на отведенном ему кусочке пола. Кто-то снял металлические очки, с которыми Ганди практически сросся, и в дрожащем мерцании ламп Маунтбеттен поначалу не узнал его. Лицо Махатмы выражало поразительную безмятежность. При жизни Маунтбеттен никогда не видел его таким спокойным и умиротворенным, как теперь, после смерти. Кто-то вручил лорду Луису чашу с розовыми лепестками. С глубокой печалью он осыпал ими распростертое тело: последняя почесть, которую последний вице-король Индии воздавал человеку, уничтожившему империю его прабабки. И пока лепестки падали, Луис Маунтбеттен внезапно подумал – и спустя несколько часов поделился своей мыслью с близким другом: “Махатма Ганди войдет в историю наравне с Буддой и Иисусом Христом”.

Сквозь ряды скорбящих Маунтбеттен протиснулся к Неру и Пателю и обнял их обоих за плечи: “Вы оба прекрасно знаете, как сильно я любил Гандиджи. И вот что я вам скажу. В нашу последнюю встречу он очень переживал, что вы, два его ближайших друга и соратника – люди, которых он больше всего на свете любил и ценил, – отдаляетесь друг от друга. Он говорил мне: «Теперь они слушают вас охотнее, чем меня. Постарайтесь примирить их между собой». Таково было его предсмертное желание. Если память о нем значит для вас так много, как свидетельствует ваше горе, вы должны обняться и забыть о ваших расхождениях”.

Было видно, что эти слова подействовали на обоих политиков, оплакивающих своего учителя, и они упали друг другу в объятия.

Маунтбеттен понял: главное, чем он может сейчас пригодиться стране, сделавшей его своим первым генерал-губернатором, – обратить всю свою энергию на организацию церемонии, о которой ошеломленные болью и горем близкие еще не успели задуматься: похорон Ганди.

С согласия Неру и Пателя Маунтбеттен предложил забальзамировать тело Ганди, чтобы специальный погребальный поезд провез его останки по всей Индии, дав миллионам людей, которым он служил с безмерной любовью, возможность получить последний даршан со своим Махатмой. Но Пьярелал Наяр, скромный секретарь Ганди, заставил их отказаться от этой идеи. Как он объяснил, Махатма в недвусмысленных выражениях изъявил свою волю: он желал, чтобы его останки, согласно индуистской традиции, были кремированы в течение 24 часов после смерти.

– Вы же понимаете, – сказал Маунтбеттен Неру и Пателю, – что в таком случае завтра мы получим в Дели толпы, каких Индия еще не видывала. Во всей стране есть только одна сила, способная в таких условиях организовать и провести похороны: это армия.

Оба индийских политика ужаснулись. Как можно доверить людям, сделавшим насилие своей профессией, провожать Ганди в его последний путь?

Ганди уважал военную дисциплину, уверил их Маунтбеттен, и не стал бы возражать против участия вооруженных сил. Неру с Пателем нехотя кивнули. Народ сможет проводить апостола ненасилия в последний путь, но это будет организовано как военная операция.

Маунтбеттен отдал все необходимые распоряжения и повернулся к Неру:

– Вам нужно будет обратиться к нации. Народ будет ждать от вас каких-то слов, вы должны дать людям надежду.

– Но я не смогу! – ахнул Неру. – Я абсолютно сокрушен. Я не готов. Я не знаю, что говорить!

– Не тревожьтесь, – ответил Маунтбеттен. – Бог внушит вам нужные слова.

Внезапно, самопроизвольно Индия откликнулась на известие о смерти Ганди самым подобающим образом. Когда-то Ганди начал путь к независимости с хартала – общенационального дня траура. И вот теперь страна отозвалась на его гибель самым настоящим, скорбным харталом.

Над бескрайними равнинами и полями, скученными трущобами и кишащими жизнью джунглями воздух сделался хрустально чист. Исчезло марево, которое окутывало индийские ночи, – дымка от сотен миллионов навозных костров в очагах. В знак траура по Махатме огонь не зажигали.

Бомбей превратился в город-призрак. Рыдания стояли везде – от элегантных вилл Малабарского холма до трущоб Парела. Величественный калькуттский Майдан практически опустел, а по улицам бродил босоногий садху с вымазанным сажей лицом и причитал: “Махатмы больше нет! И где найти другого!”[192]

В Пакистане миллионы женщин разломали украшения, как было принято в знак траура. В Лахоре, где теперь, за редчайшими исключениями, оставались одни мусульмане, толпы заполонили редакции газет, требуя новостей. Кое-где происходили и беспорядки. Беленый сарай в Пуне, где печаталась “Хинду Раштра”, пришлось оцепить полицейским кордоном. Тысячи ринулись на штурм Саваркар-Садана в Бомбее. Разъяренные люди врывались в отделения “Хинду Махасабхи” и РСС по всей стране.

Ранджит Лал, крестьянин из Чаттарпура под Дели (тот, что возвращался с празднования Дня независимости пешком, потому что извозчики заломили слишком большую цену), узнал новости благодаря достижению прогресса, обретенному после независимости, – радиоприемнику, выделенному министерством сельского хозяйства. При вести о смерти Ганди вся деревня снялась с места. Жители Чаттарпура и сотен других деревень, будто тени в ночи, пустились в долгий путь в столицу: они возвращались туда, где праздновали свободу, чтобы оплакать зодчего индийской независимости, – провозвестники того человеческого наплыва, которого Маунтбеттен ожидал на рассвете.

Тело Ганди, усыпанное розовыми и жасминовыми лепестками, на досках вынесли на