Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Мы наметили убить Ганди сразу после того, как он усядется на помосте лицом к собравшимся, и для этого расположились не в самой гуще толпы, а на ее кромке, справа от помоста. Соответственно, стрелять предстояло где-то с 35 футов. Прикидывая расстояние, я гадал, справится ли Натхурам – ведь он не самый опытный и не самый меткий стрелок. А вдруг он занервничает и промажет? Я исподволь глянул на Натхурама. Он стоял прямо передо мной и по крайней мере внешне был абсолютно спокоен, погружен в себя. Я проверил время. Гандиджи опаздывал, и я стал гадать, что могло случиться. Я начал волноваться.

Ману и Абха тоже волновались. Было уже десять минут шестого.

Кроткий диктатор, который распоряжался их жизнью, ненавидел опаздывать, особенно когда дело касалось молитвенных собраний. Но, судя по тону, они с Пателем говорили о таких серьезных вещах, что ни одна из девушек не осмелилась прервать беседу и напомнить о времени. Наконец Ману удалось поймать его взгляд, и она показала на часы.

Ганди взглянул на свой старый хронометр “Ингерсолл” и вскочил с места: “Отпусти меня! – сказал он Пателю. – Мне пора на встречу с Богом”.

Он вышел из рабочего кабинета в сад, и крохотный кортеж, который всегда сопровождал Ганди на молитву, выстроился в последний раз. Двух человек не хватало: доктор Сушила Наяр, которая всегда шла впереди учителя, еще не вернулась из Пакистана. Полицейского, которого заболевший Д. В. Мехра поставил на свое место, тоже не было: его вызвали на срочное совещание по поводу мер безопасности, связанных с назначенной на следующий день всеобщей забастовкой работников коммунальных служб.

Ману, как обычно, взяла плевательницу, очки и блокнот с текстом выступления. Они с Абхой встали рядом, чтобы Ганди мог опереться на свои привычные “костыли”. Приобняв обеих за плечи, Ганди двинулся в свой последний путь.

Поскольку уже было поздно, он решил не идти по бугенвиллеевой аллее, а срезать через газон. Всю дорогу он ругал девушек: как они могли допустить опоздание? “У меня есть вы – мои часы! – говорил он. – Почему я должен смотреть на часы сам? Я не люблю опаздывать, а на молитвенных собраниях непростительна даже минутная задержка!”

Он все еще бурчал, когда они дошли до четырех известняковых ступенек, ведущих к лужайке, где проходили молитвенные собрания: там уже теснилась ожидающая паства. Заходящее солнце на мгновение высветило знакомую темную лысину последними лучами. Ганди убрал руки с плеч девушек, сложил ладони в приветственном жесте и стал сам подниматься по ступеням. Стоило ему дойти до верха, как по толпе позади Каркаре рябью пронеслось: “Бапуджи! Бапуджи!”

Я обернулся [вспоминал Каркаре]. Натхурам тоже скосил глаза вправо. Внезапно люди расступились – и мы увидели, как прямо на нас по этому спонтанно возникшему коридору идет Гандиджи. Натхурам держал руки в карманах. Одну руку – свободную – он вынул. Рука с пистолетом оставалась в кармане. Он передернул затвор и мгновенно сообразил: лучшего момента для выстрела не представится. Он понял, что сама судьба играет ему на руку – так было гораздо больше шансов попасть, чем если бы Гандиджи сидел на помосте. Нужно было сделать всего два шага к краю людского коридора. Два шага. Три секунды. Дальше будет просто – обычные механические движения. Труднее всего собрать волю, чтобы начать действовать – сделать шаг, после которого убийство окажется неминуемым.

Ману заметила, как он – “крепко сложенный молодой человек” – делает этот шаг. Из задних рядов он выбрался на самый край коридора в толпе, сквозь которую двигался их кортеж.

Каркаре не сводил глаз с Натхурама. “Он вытащил пистолет из кармана и положил между ладонями. Он решил поклониться Ганди за все, что тот совершил на благо родины. Когда Ганди был всего в трех шагах от нас, Натхурам вышел вперед. Пистолет он держал между ладонями. Он поклонился низко, в пояс, и сказал: «Намасте, Гандиджи!» Ману решила, что он собирается целовать Ганди ноги. Она хотела было ласково отстранить его: «Брат, – тихо произнесла она, – Бапу и так уже опаздывает на целых десять минут»”.

В этот момент левая рука Натхурама взметнулась вперед и резко оттолкнула ее. В правой руке была черная “Беретта”. Натхурам трижды нажал на курок. Три резких выстрела сотрясли лужайку, где проходили собрания. Натхурам Годсе не дал промаха. Все три выстрела попали прямо в грудь миниатюрного, хрупкого человека, шагавшего ему навстречу.

Ману пыталась нашарить в траве плевательницу и блокнот, которые Натхурам выбил у нее из рук, когда раздались выстрелы. Она подняла глаза. Ее обожаемый Бапу – с обнаженной грудью, сложив руки в приветственном жесте, – казалось, все еще пытался сделать шаг в сторону помоста. Она увидела, как красные пятна расползаются по белоснежному кхади. “Хе Рам! Господи!” – выдохнул Ганди и безжизненным мешком осел рядом с ней на землю. Руки его замерли в последнем приветствии – он от всей души приветствовал своего убийцу. В складках окровавленного дхоти блестели восьмишиллинговые часы “Ингерсолл”, чья утрата так удручала его десять месяцев назад. Они показывали семнадцать минут шестого.

Луису Маунтбеттену сообщили об убийстве Ганди, когда он возвращался в резиденцию после конной прогулки. Первым делом у него возник вопрос, которым в следующие часы будут задаваться миллионы:

– Кто это сделал?

– Мы не знаем, сэр, – отозвался вестовой адъютант.

Маунтбеттен помчался переодеваться. Спустя несколько минут он уже выбегал из дома. Пресс-атташе, Алана Кэмпбелл-Джонсона, встреченного по пути, генерал-губернатор прихватил с собой.

К тому моменту, когда они добрались до Бирла-хауса, имение уже заполонила толпа. Пока они продирались сквозь толчею к крылу, где жил Ганди, какой-то человек с исступленным, искаженным в истерике лицом заорал:

– Это дело рук мусульманина!

Все внезапно смолкли. Маунтбеттен повернулся к кричащему.

– Идиот! – проговорил он как можно громче. – Разве ты не слышал? Это был индус!

– Откуда вы знаете, что это был индус? – удивился Кэмпбелл-Джонсон, когда они наконец добрались до дома.

– А я и не знаю, – ответил Маунтбеттен. – Но если убийца окажется мусульманином, Индии придется пережить невиданную в истории человечества бойню.

Тревогу Маунтбеттена разделяли тысячи других людей. Директор Всеиндийского радио был в таком ужасе при мысли о катастрофе, которая поглотит Индию, если убийца Ганди окажется мусульманином, что решил под свою ответственность не прерывать эфир сообщениями о сенсации века, а продолжать придерживаться установленной сетки вещания. Тем временем полицейские и армейские штабы по своим экстренным каналам поднимали по тревоге все войска в стране. Из Бирла-хауса полиция срочно телеграфировала