Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Заплаканный Джавахарлал Неру и убитый горем Валлабхаи Патель вместе с Ману и Абху совершили последний ритуальный жест: возложили на тело Ганди крест-накрест два льняных полотнища, красное и белое, в знак того, что покойный прожил полную земную жизнь и теперь радостно переходит в вечность. А сверху они накрыли крохотную фигурку самым подходящим саваном, какого только мог удостоиться проповедник бедности при кремации, – шафранно-бело-зеленым национальным флагом независимой Индии.

За организацию похорон отвечал генерал-лейтенант Рой Бучер, британский главнокомандующий Индийской армии. По иронии судьбы он собирался провожать Мохандаса Ганди в последний путь уже во второй раз: в 1942 году именно ему бы пришлось хоронить Махатму в тюрьме Еравада, если бы хрупкий упрямец не отказался умирать после 21 дня голодовки.

Бучер окинул последним взглядом траурную процессию. По его сигналу катафалк медленно тронулся в сторону людского моря, плескавшегося за воротами Бирла-хауса. Четыре броневика и эскадрон генерал-губернаторской гвардии открывали шествие. То была последняя дань уважения лорда Маунтбеттена “жалкому воробышку”, которого он изначально презирал, но которого в итоге искренне полюбил. Впервые в истории вице-королевские войска отдавали подобные почести индийцу.

Министры и кули, махараджи и подметальщики, губернаторы и мусульманки с закрытыми лицами – люди всех каст, классов, вер, рас и оттенков кожи, объединенные общим горем, шли за гробом, сливаясь в потоке таком пестром, какой только и мог провожать Ганди.

Все пять миль, которые кортежу предстояло преодолеть до берегов Ямуны, уже были усыпаны ковром из розовых лепестков и бархатцев. Каждый квадратный метр по пути его следования был до отказа заполнен людьми: они свисали с деревьев и подоконников, толпились на крышах, залезали на фонари и телефонные столбы, забирались на статуи. Где-то в этом сонме скорбящих, в районе парадной эспланады Кингсвей, затерялся и Ранджит Лал – крестьянин, вышедший из своей деревни при первых известиях о смерти Ганди, теперь висел, уцепившись за фонарный столб. И пока кортеж медленно тянулся мимо, Ранджит Лал впервые в жизни увидел легендарное лицо, окруженное ложем из цветов. На глаза его навернулись слезы. Одна мысль переполняла благодарностью все его существо, пока Ганди везли мимо: “Это он дал мне свободу”.

С балюстрады под куполом в дворцовом в зале собраний пресс-атташе лорда Маунтбеттена, Алан Кэмпбелл-Джонсон, наблюдал, как процессия еле-еле ползет по величественной имперской аллее, а вокруг автомобиля роится все больше и больше людей. Там – на аллее, заложенной ради триумфов империи, – Ганди “после смерти удостоился таких почестей, о каких не мог мечтать ни один наместник императора”.

Пять часов – по часу на каждую милю – процессия тянулась к берегам Ямуны и погребальному костру среди стечения бесчисленных скорбящих. Там, на широком лугу вокруг сложенных бревен, поджидало еще не менее миллиона человек. Глядя на это невероятное скопление народа, Маргарет Бурк-Уайт поняла, что наблюдает сквозь видоискатель своей “Лейки” “самую грандиозную толпу на планете”.

В самом сердце этой бурлящей человеческой массы, на небольшой прогалине, под защитой вытянутого тонкой цепочкой караула ВВС поджидала сотня официальных лиц. Стройный силуэт Луиса Маунтбеттена в белой флотской фуражке возвышался над всеми – он стоял у самого подножья погребального костра.

Когда наконец тело Ганди начали на руках передавать к костру, толпу охватила внезапная неконтролируемая истерия, и все резко подались вперед. “Ну и скандал поднимется в Лондоне, когда выяснится, что лорд Маунтбеттен с женой, дочерьми и адъютантами кремирован заодно с Ганди”, – подумал один из этих адъютантов, майор Мартин Гиллиат.

Осознав эту угрозу, Маунтбеттен вежливо убедил всех остальных членов делегации отойти от сложенных для костра бревен ярдов на двадцать и сесть прямо на землю, хотя множество ног уже превратило ее в грязное месиво. Он первым показал пример, усевшись в грязи в своем безупречном синем мундире, вместе с женой и дочерью.

Наконец носилки с телом Ганди добрались до загородки, за которой был сложен костер. Сыновья бережно возложили его на пирамиду из сандаловых бревен – головой на север, ногами на юг, как и велит древний индуистский ритуал. Было уже четыре часа: следовало поторопиться, чтобы застать последние лучи солнца – согласно традиции, они напоследок должны коснуться лица покойного и благословить его, пока пламя пожирает тело.

Рамдас, второй сын Ганди, который должен был проводить церемонию в отсутствие старшего брата Харилала, взобрался на сложенные в пирамиду дрова. Вместе со своим младшим братом Девадасом он полил древесину смесью из гхи (очищенного масла), кокосового масла, камфоры и ладана.

Маунтбеттен с глубокой печалью взирал на останки человека, которого за какой-то год успел так близко узнать. “Казалось, будто он мирно спит, но спустя несколько секунд он прямо у нас на глазах исчезнет в пламени”, – вспоминал потом лорд Луис.

Рамдас Ганди пять раз обошел костер, совершая мистический обряд, пока жрецы в шафрановых одеяниях распевали свои мантры. Потом кто-то передал ему факел с тлеющими угольями, зажженными от негасимого огня в Храме мертвых[194]. Рамдас поднял факел над головой и поднес его к погребальному костру отца. И когда первые, еще робкие языки пламени стали лизать сандаловые поленья, дрожащий голос завел древнюю ведическую молитву, во исполнение которой уже разгорался огонь:

Веди меня от лжи к истине,

Веди меня от тьмы к свету,

Веди меня от смерти к бессмертию.

Как только над костром стал виться дымок, несметная толпа, простиравшаяся вплоть до самой кромки реки, резко подалась вперед. Памела Маунтбеттен обернулась и увидела, как у нее за спиной десятки женщин, истерически рыдая, рвут на себе волосы, раздирают сари и пытаются прорваться сквозь ряды потрясенной охраны, чтобы совершить древний ритуал сати и сгореть на погребальном костре, как безутешные вдовы. Лишь предусмотрительность ее отца, который усадил их всех прямо на грязную землю, спасла высокопоставленных участников похорон от массового и непреднамеренного самосожжения.

Подпитываемое маслом пламя внезапно ярко вспыхнуло, испустив в небо целый сноп искр; c громким треском запылали сандаловые поленья. Крохотная темная фигурка навеки исчезла за оранжевой завесью огня. Холодный зимний ветер с Ямуны раздул пламя еще сильнее, и от костра повалил густой маслянистый дым – он уходил прямо в небо, обагренное заходящим солнцем, и миллионы голосов слились в горестном стоне, сотрясшем берега реки: “Махатма Ганди амар хо гайа” – “Махатма Ганди стал бессмертным”.

Всю ночь, пока погребальный костер догорал, скорбящие вереницами тянулись мимо дымящихся останков великого человека. Последним среди них,