Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

“А знаешь, Натхурам, иногда чем проще, тем лучше”. Он предложил одеть Натхурама в сероватый костюм полувоенного образца, который тогда был очень популярен. В него входила свободная рубаха с выпущенными полами – она отлично скроет пистолет на поясе. Поскольку мы уже были близки к отчаянию, эта идея была воспринята на ура. Так что мы вернулись на базар и купили для Натхурама такую одежду.

Потом мы снова отправились на ту улицу, где с утра видели фотографа и хотели купить камеру, и совершили страшную, непрофессиональную, сентиментальную глупость, а именно – сфотографировались все втроем.

Потом мы вернулись в комнату отдыха, чтобы напоследок обсудить дальнейшие шаги. Натхурам отправится в Бирла-хаус первым, мы с Апте – за ним. Когда наступит время действовать, мы встанем сбоку от него: если кто-то решит помешать, мы их остановим, а у Натхурама будет время как следует прицелиться. Настало время освобождать комнату – так было принято в этом заведении. Натхурам достал пистолет, тщательно зарядил в обойму семь пуль, а потом пристегнул к поясу. И мы вышли.

Мы спустились в зал ожидания вокзала, чтобы оставшиеся часы провести в этом обезличенном месте. Спустя некоторое время Натхурам сказал, что ему хочется земляных орехов, то есть арахиса. Это была совсем уж мелочь, а мы от полноты чувств были готовы ради него на все – ведь он собирался пожертвовать собой! Его нельзя было тревожить и расстраивать. Чего бы он ни пожелал, мы на все были готовы ради него.

Так что Апте отправился на поиски арахиса, но спустя некоторое время вернулся с пустыми руками: во всем Дели не найти таких орехов, быть может, подойдет кешью? Или миндаль?

“Ну нет, – ответил Натхурам, – страсть как хочется арахиса”. Как мы могли его расстраивать, раз ему предстояло такое серьезное дело? Апте снова отправился на поиски и наконец вернулся с большим пакетом. Натхурам радостно принялся заглатывать орехи.

К тому моменту, как пакет опустел, уже пора было выходить. Мы решили сначала навестить Бирла-мандир. Мы с Апте хотели помолиться богам, получить даршан. Но Натхурама такие вещи не занимали. Он решил подождать нас в саду, недалеко от того леска, где мы устраивали тир.

Мы сняли обувь и вошли босиком, позвонив в латунный колокольчик над входом, чтобы предупредить богов о нашем появлении. Сначала мы подошли к центральному изваянию Лакшми – Нараяна[190], двойному божеству, которому поклоняются индуисты. Дальше мы переместились к алтарю Кали, богини разрушения, за даршаном. Мы молча склонили перед ней головы и сложили ладони, затем бросили несколько монеток к ногам Кали и еще несколько сунули жрецу-брахману. Взамен брахман дал нам цветочных лепестков и джалы – священной воды из Ямуны. Цветы мы сложили к ногам богини, чтобы она благословила наше начинание, и омыли глаза священной водой.

Натхурам дожидался нас в саду. Он стоял у статуи Шивы, великого индусского воина. “Ну что, получили свой даршан?” – спросил он.

“Да”, – откликнулись мы. И Натхурам сказал: “Я тоже”.

Даршан Натхурама Годсе не был связан ни с одной из фигур индуистского пантеона, собранных внутри храма, пропитанного ароматом жасмина и ладана. Его божество возвышалось на столбе над ним: стойкий и неутомимый воин, изгнавший моголов из холмов Пуны. Как раз в его честь – и во имя мечты о воинственной индуистской империи, вдохновленной его подвигами, – Годсе и готовился в скорейшем времени совершить убийство, от которого содрогнется весь мир.

Все трое немножко прошлись по саду, но наконец Апте взглянул на часы. Было 4.30.

– Натхурам, пора, – произнес он.

Натхурам посмотрел на часы Апте, потом на двух своих единомышленников, сложил ладони на груди и кивнул им.

– Намасте, – сказал он. – Кто знает, суждено ли нам встретиться снова, и если да, то как.

Каркаре смотрел ему вслед, пока он спускался по ступенькам храма и протискивался сквозь толпу в поисках извозчика. Наконец коляска-тонга нашлась, Натхурам забрался на сиденье и, не оглянувшись, двинулся в сторону Бирла-хауса, где Гандиджи вскоре должен был начать молитвенное собрание.

Махатма Ганди прожил пятницу, 30 января, в полном соответствии с теми строками, которые ему должна была напевать Ману: “Устал иль нет, о человек, не отдыхай!” Впервые после голодовки он, к невероятному облегчению близких, мог самостоятельно передвигаться. Он набрал полфунта веса – а значит, в хрупкое тело возвращались силы. Сам Ганди считал, что, раз он так быстро идет на поправку, значит, его еще ждут великие дела. После полуденного отдыха он провел дюжину встреч. Самая сложная еще не закончилась. Перед ним сидел один из старейших и вернейших соратников – молчаливый новейший могол, архитектор Национального конгресса Валлабхаи Патель. Давно назревавший конфликт между суровым реализмом Пателя и социалистическим идеализмом Неру наконец вспыхнул. На маленьком письменном столе Ганди лежало заявление Пателя об отставке из правительства Неру. Ганди и лорд Маунтбеттен обсуждали этот конфликт еще до начала голодовки. Генерал-губернатор убеждал Ганди, что Пателя отпускать не стоит.

“Вы не можете отпустить его, – предупреждал Маунтбеттен – как нельзя отпустить и Неру. Они оба нужны Индии, и им придется научиться работать вместе”. Ганди тогда согласился. Он убедил Пателя, что заявление стоит отозвать. Нужно сесть втроем – он сам, Неру и Патель, – как в прежние времена, в решающие моменты борьбы за независимость. И все обсудить.

Пока шел разговор, Абха подала ужин: козье молоко, овощной сок, апельсины. Покончив со скудной трапезой, Ганди потребовал принести прялку и, продолжая оживленный диалог с Пателем, стал крутить скрипучее деревянное колесо, с которым он ассоциировался у миллионов людей по всему миру. До последних минут жизни он сохранял верность своему главному принципу: “хлеб, полученный без труда, украден”.

Убийцы уже рыскали по саду за стенами комнаты, где Ганди вертел свою прялку. Через пять минут после Натхурама Апте и Каркаре тоже вскочили в тонгу и двинулись в Бирла-хаус.

К нашему невероятному удивлению и облегчению [вспоминал Каркаре], проникнуть в Бирла-хаус оказалось совсем не сложно. Охрану действительно усилили, но никто не обыскивал входящих и не отбирал оружие. Мы выдохнули, потому что поняли, что Натхурам уже внутри. Мы зашли в сад и увидели его в толпе. Он выглядел спокойным и бодрым. Мы, разумеется, не стали с ним заговаривать. Люди рассредоточились по лужайке, но время собрания, пять часов, приближалось, и они стали стягиваться к помосту. Мы заняли места по бокам от Натхурама, но не смотрели на него и тем более не разговаривали с ним, чтобы не выдать нашу тайну. Он был настолько погружен в себя,