Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

он молчаливую паству. – Одни требуют, чтобы я оставался, другие – чтобы я убирался. Одни укоряют и бранят меня, другие превозносят. Что же мне делать? – тихим, исполненным боли голосом задал он риторический вопрос. И ответил сам себе: – Я делаю то, что велит Бог. Я стремлюсь к миру среди разлада.

Ганди надолго замолчал и задумался, а потом проговорил:

– Мои Гималаи находятся здесь.

Вскоре после того, как Махатма завершил молитвенное собрание, в кабинете полицейского, который расследовал покушение на его жизнь, раздался междугородний звонок. С тех пор, как Маданлал раскололся и во всем сознался, следствие Сандживи не слишком сдвинулось с места. Комиссар все еще был непоколебимо уверен, что убийцы не вернутся, никуда не спешил и по-прежнему действовал спокойно и размеренно, как и с самого начала – с тех пор, как взял разбирательство в свои руки.

Абоненту на другом конце провода особенно нечего было добавить. Джимми Нагарвалла в Бомбее по истечении первых 48 часов тоже узнал мало нового. Наблюдатели продолжали нести дозор у ворот Саваркар-Садана, но обитатель дома с истинно макиавеллиевской изворотливостью не спешил раскрывать карты. И все же от его жилища исходило какое-то зловещее излучение. Что-то в непрерывном сновании приверженцев Вира Саваркара взад-вперед беспокоило Нагарваллу и будоражило его полицейские инстинкты.

– Не спрашивайте почему, но я точно знаю, что будет еще одно покушение. Что-то такое чувствуется в атмосфере, – сообщил он Сандживи.

– А от меня-то вы чего хотите? – взорвался его собеседник в Дели.

Неру с Пателем оба умоляли Ганди разрешить полиции обыскивать всех, кто приходит на собрания. На что Ганди ответил, что, если он увидит на лужайке хоть одного полицейского в форме, он немедленно начнет смертельную голодовку.

– Что тут прикажете делать? – сердито развел руками Сандживи.

Ответ на этот вопрос лежал в 700 милях от Дели, на столе еще одного полицейского – У. Х. Раны, главы угрозыска в Пуне. Он наконец раздобыл ту информацию, которую мог получить на четыре дня раньше, если бы потрудился сделать один звонок. Спустя девять дней после первого допроса Маданлала и спустя пять дней после того, как тот во всем сознался, у полиции были все сведения о мстительной троице, проникшей в Бирла-хаус.

И тем не менее Рана не стал телеграфировать в Дели или описывать внешность Апте и Годсе столичному начальству по телефону. Он не постарался, чтобы фотографии злоумышленников немедленно попали к постовым у ворот Бирла-хауса. Барге мирно провел день за изготовлением пуленепробиваемых жилетов, и люди Раны ни разу его не потревожили. По-видимому, Рана в столице индуистского экстремизма руководствовался той же уверенностью, какой был движим и Сандживи в столице Индии: они были уверены, что люди, ответственные за фиаско 20 января, не осмелятся нанести еще один удар. Самая главная информация, добытая правоохранительными органами, так и осталась лежать у Раны на столе.

* * *

Три человека, возвращения которых никто не ждал, занимали скудно убранную комнату отдыха номер 6 при вокзале в Старом Дели. Они стояли у окна, наблюдая за толчеей извозчиков, носильщиков и дребезжащих автобусов. На то, чтобы спасти жизнь Ганди, у индийской полиции оставались уже не считаные дни, а считаные часы. В полутемной привокзальной комнатушке Годсе, Апте и Каркаре уже назначили себе рандеву с историей. Они решили, когда и где будут убивать Мохандаса Ганди: на следующий день, в пятницу, 30 января, в пять часов пополудни, в том же самом саду Бирла-хауса, где они провалили дело с первой попытки. Каркаре вспоминал:

Натхурам был в отменном расположении духа: довольный, уверенный в себе. Где-то в 8.30 он меланхолично проговорил: “Пошли, надо поесть всем вместе напоследок. Как следует поесть! Устроим пир! Вдруг нам больше никогда такого не светит”.

Мы вышли и прошли по вокзалу до ресторана “У Брэндона”, его держал подрядчик фирмы, у которой была сеть заведений на каждой станции. “Не пойдет: Каркаре – вегетарианец”, – сказал Апте.

Натхурам обнял меня за плечи: “Да, сегодня мы должны поесть вместе”, – и мы отправились искать другой ресторан.

Мы заказали пир на весь мир: рис, овощные карри, чапати. Оказалось, что у них нет пахты из козьего молока – праздничного напитка для вегетарианцев, так что нам нечем чокнуться. Натхурам подозвал метрдотеля: “Видите ли, у нас важная дата. Нам нужна пахта. Достаньте ее где угодно, за любые деньги, но принесите нам пахту”.

Сытые и довольные, мы пешком вернулись в комнату отдыха. Мы готовы были еще посидеть и поболтать, но Натхурам сказал: “Дайте мне отдохнуть. Я хочу побыть один”.

Апте с Каркаре собрались уходить, но Каркаре напоследок обернулся и окинул взглядом Годсе. Человек, который собирался убить Ганди, уже растянулся на кровати с одной из двух книг, прихваченных с собой, – детективом Эрла Стенли Гарднера про Перри Мейсона.

Махатма Ганди провел последний вечер своей жизни, дописывая текст, которому суждено будет стать его завещанием индийской нации, – проект нового устава Конгресса. В 9.15, наконец завершив свой труд, он поднялся со вздохом: “Голова идет кругом”.

Он растянулся на своей лежанке, положив голову на колени Ману, которая стала делать ему нежный масляный массаж. Для самых близких соратников, разделявших с Ганди его насыщенную и многолюдную жизнь, эти минуты перед сном были отрадным мгновением тишины и спокойствия: целую четверть часа Бапу принадлежал не всему миру, а только им. Обычно Ганди обсуждал события дня, радостно болтал, отпускал свои шуточки. Но не сегодня. Сегодня на лице его не было радости. Он так и не мог стереть из памяти искаженное ненавистью лицо беженца, произносившего свое проклятие. Две или три минуты он молчал, пока нежные пальцы Ману растягивали и сжимали кожу на его голове. А потом заговорил о проблеме, которая тревожила его во время работы над проектом устава: он видел, как среди тех, кто когда-то преданно следовал за ним, возникает и разрастается коррупция. “Как мы сможем смотреть в глаза остальному миру, если так и будет продолжаться? Честь всей нации зависит от тех, кто участвовал в борьбе за независимость. Если они начнут злоупотреблять властью, мы утратим опору”, – сетовал Ганди.

Он впал в один из своих приступов задумчивого молчания. А потом с отчаянием в голосе полушепотом произнес строку из аллахабадского поэта, писавшего на урду[187]: “Недолговечно цветение весны в саду мира! Наслаждайся зрелищем, покуда возможно”.

Расставшись с Годсе, Апте и Каркаре занервничали и решили сходить в кино. Каркаре вспоминал:

Мы немного прошлись и зашли в первый попавшийся кинотеатр. Шел фильм на сюжет из Рабиндраната