Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

открытый балкон второго этажа Бирла-хауса. В его изголовье зажгли лампады, которые символизировали пять стихий – огонь, воду, воздух, землю и свет, объединяющий все начала. В таком виде его останки мог видеть каждый, кто приходил проститься с усопшим Махатмой.

Люди стояли часами. Когда-то, следуя за Ганди, они мужественно выдерживали палочные удары британских полицейских; теперь они мужественно выстаивали целый вечер, чтобы хоть одним глазком глянуть на усопшего Махатму. Они наводнили сад, где Ганди застрелили, и срывали травинки на память об освободителе Индии. И непрерывно текли многотысячные толпы мимо балкона: прожекторы высвечивали светлые дхоти и платья из кхади, как будто ветераны армии призраков явились оплакивать своего павшего командира.

На другом конце Дели убитый горем человек обнаружил в глубинах своей скорби слова, которые уже и не чаял найти. У Джавахарлала Неру слезы стояли в глазах, когда он подошел к микрофону Всеиндийского радио. Как и в День независимости, он говорил экспромтом, но каждая фраза была идеально отточена и навсегда врезалась в память.

“Свет нашей жизни погас, повсюду мрак, – произносил Неру. – Нашего любимого вождя, нашего Бапу, как мы его называли, больше нет… Свет погас, сказал я, однако я ошибался. Ибо свет, озарявший нашу страну, был не простым светом”. Он предсказывал, что спустя тысячи лет “мир будет все еще видеть этот свет, и он будет давать утешение бесчисленным сердцам; ведь этот свет был больше, чем сиюминутное настоящее, – он воплощал собой жизнь и вечные истины, он напоминал нам об истинном пути, уберегал от ошибок и вел нашу древнюю страну к свободе”.

Свет, чье исчезновение оплакивал Неру, принадлежал не только Индии, но и всей планете. Соболезнования текли в Нью-Дели из каждого уголка потрясенного мира.

Весть о кончине Ганди взволновала Лондон, как ни одно событие после конца войны. Вечерние газеты разлетелись в мгновение ока: лондонцы передавали их друг другу, чтобы прочитать об убийстве непостижимого персонажа, который явился к ним пятнадцать лет назад, замотанный в простыню, с козой на веревочке, чтобы потребовать у короля главный бриллиант в короне Британской империи. Его величество Георг VI, глава правительства Клемент Эттли, давний враг Ганди Уинстон Черчилль, Стаффорд Криппс, архиепископ Кентерберийский – все они и тысячи других слали слова соболезнования. Но никто не выразил чувства нации так емко, как ирландский драматург, с которым Ганди встречался в Лондоне в 1931 году, Джордж Бернард Шоу. Это убийство, сказал он, “показывает, как опасно быть хорошим человеком”.

В Париже премьер-министр Жорж Бидо утверждал: “Каждый, кто верил в братство всех людей, будет оплакивать гибель Ганди”. Первый политический противник будущего Махатмы, фельдмаршал Ян Смэтс из Южной Африки, сказал просто: “Не стало великого человека среди нас”. Папа римский Пий XII в Ватикане воздавал дань уважения “апостолу мира и другу христианства”. В Китае и Индонезии были потрясены кончиной человека, который предвозвестил независимость Азии. Президент Гарри Трумэн в Вашингтоне объявил: “Весь мир горюет вместе с Индией”.

Сестра Джавахарлала Неру, госпожа В. Л. Пандит[193], открыла книгу соболезнований в недавно учрежденном посольстве Индии в Москве. Ни один сотрудник сталинского министерства иностранных дел в ней не расписался.

“Перед лицом смерти отступают разногласия, – гласило послание от главного политического противника Ганди, Мухаммада Али Джинны. – Он был одним из величайших деятелей, каких индуизм только произвел на свет”. Один из помощников, участвовавший в составлении текста, заметил, что масштаб Ганди значительно превосходит общину его единоверцев, но Джинна отмахнулся. Еще недавно Ганди рисковал жизнью ради мусульман – и ради того, чтобы спасти государство Джинны от банкротства, – но Каид-и-Азам был, как и всегда, непреклонен. “Нет. Он был именно этим – великим индусом”.

Но самое яркое свидетельство любви и благодарности оставили сами индийцы. То была первая страница газеты “Хиндустан Стандард”. Она была почти пуста, за исключением черной каемки по краю и одного-единственного абзаца в центре, напечатанного жирным крупным шрифтом: “Гандиджи принял гибель от собственного народа, ради спасения которого он жил. Второе распятие в истории человечества разыгралось в пятницу – в тот же день, когда Иисус отправился на смерть тысячу девятьсот пятнадцать лет назад. Отче, прости нас”.

После полуночи тело Ганди снесли вниз с балкона Бирла-хауса. На несколько часов он принадлежал только горстке людей, разделявших с ним его суровую жизнь: Ману и Абхе, секретарю Пьярелалу, сыновьям Девадасу и Рамдасу и считаным соратникам, которые были с ним в минуты триумфа и в горечи поражений последнего года.

Согласно строгим предписаниям индуизма Ману и Абха вымазали мраморный пол Бирла-хауса коровьим навозом, чтобы туда можно было перенести усопшего. Когда сын вместе с секретарями завершил омовение тела, его обернули в пелену из домотканого хлопка и уложили на полу на досках. Жрец-брахман умастил ему грудь сандаловой пастой и шафраном. Ману нанесла алую метку-тилак ему на лоб, а потом они с Абхой выложили “Хе Рам” из лавровых листьев вокруг его головы и “Ом” из розовых лепестков у него в ногах. Было полчетвертого утра – тот самый час, когда Ганди обычно вставал на утреннюю молитву. Близкие Махатмы, тоскуя, в слезах расселись вокруг и тихо запели погребальный гимн: “Покройся прахом, ведь в прах ты возвращаешься. Омойся и облачись в чистые одежды. Оттуда, куда идешь ты, нет возврата”.

Перед тем как вернуть тело своего обожаемого Бапу заждавшемуся миру, они сделали для него последнее, что могли: хорошо помня, как Ганди ненавидел венки, которые принято надевать на умерших, Девадас обернул вокруг шеи отца то, что Мохандас Карамчанд Ганди унесет с собой в могилу, – моток домотканой хлопчатой нити, отрезанный от той пряжи, которую произвели последние обороты его обожаемой прялки накануне вечером.

Застывший в успокоении смерти, Махатма Ганди в самый последний раз явил себя своему народу – и то был финальный, исполненный драматизма даршан. На рассвете его тело, усыпанное розовыми и жасминовыми лепестками, снова подняли на всеобщее обозрение на балкон Бирла-хауса. С первыми лучами солнца скорбящие вновь потянулись к нему; толпы, движимые неодолимым желанием в последний раз увидеть своего Махатму, заполонили сад; все новые и новые волны любви и отчаяния набегали на беленые стены дома.

Когда пробило одиннадцать, ученики бережно перенесли тело на досках с балкона на катафалк, которому предстояло провезти Ганди через всю погруженную в скорбь столицу к конечной точке его земного пути – погребальному костру, сложенному под стенами Старого Дели, на берегу Ямуны. Это был транспортер для оружия марки “Додж”, но из почтения к памяти человека, так упорно боровшегося с пагубным влиянием машинного века, мотор