Чёрный ратник 6 - Макс Гато

туда почти не заглядывала последние лет пятнадцать. Формально земли имперские, фактически там разбросаны мелкие княжества, которые грызлись между собой за пастбища, рудники и переправы. Крупных сил не было ни у кого, поэтому Москве было проще собирать с них налог и не вмешиваться.

— Но это до Стрешнева, — поправил Вяземского я.

— Стрешневы держали регион в относительном порядке, пока не решили, что могут держать его без Империи. — Вяземский поморщился и вернулся в кресло. — Чем это кончилось, вы знаете лучше меня.

— И что произойдёт теперь?

— Теперь будет раздел, — заявил Вяземский и покрутил бокал в пальцах. — Я получаю письма из Москвы, у меня там родня по жене. Бояре устроили резню, политическую, конечно. Хотя за ними станется. Земли режут на куски, и каждый род тянет свой. Кто-то воевал, кто-то поставлял зерно, кто-то давал деньги в казну, и все теперь хотят долю.

— Сколько это займёт?

— Месяц. Может, два. — Вяземский посмотрел на меня поверх бокала. — И знаете, барон, что меня в этом настораживает?

Я сохранил молчание.

— То, что император не спешит. Земли за горами это дыра в казне, а не прибыль. Их нужно осваивать, укреплять, заселять. Умный правитель раздал бы их быстро, чтобы новые владельцы начали работать до зимы. А он тянет.

— Не тянет, — покачал головой я, — а выбирает.

— Может быть, — согласился Вяземский. — Александр Николаевич всегда выбирает. Вопрос в том, по каким признакам.

Он поставил бокал и наклонился вперёд.

— Барон, вам тоже достанется одна из территорий, по-другому при вашем имени и быть не может. Я не знаю какая, но одно скажу точно: подарком она не будет. Император раздаёт восточные земли тем, кто способен их удержать, а не тем, кто ему нравится. Значит, там будет с чем справляться.

— Я на подарок, — невозмутимо ответил я, — и не рассчитывал.

— Вот и хорошо, — Вяземский откинулся на спинку кресла.

— Неторопливость императора даёт мне время, — сказал я Вяземскому. — И я собираюсь его использовать.

Вяземский только усмехнулся и подлил себе вина.

Уже ночью, закончив разговор с Вяземским, я вышел на балкон второго этажа. Поместье спало, только у ворот горели факела часовых, и где-то в конюшне фыркали лошади.

Олаф стоял у перил и смотрел в темноту. Он всегда чувствовал, когда я подхожу, так что оборачиваться не стал.

— Что там у императора? — спросил он.

— Дал титул, дал слово о земле, ничего не потребовал.

— Значит, потребует потом, — заключил Олаф. — И потребует дорого.

— Я знаю.

Мы постояли молча. Ветер тянул с гор, холодный, с запахом снега — зима приближалась.

— Как Луна? — спросил я.

— Лучше, чем я ожидал. — Олаф поскрёб бороду. — Держит ауру устойчиво, до полминуты без срывов. Ещё через полгода из неё выйдет что-то серьёзное, если не сломается по дороге.

— Не сломается.

— Посмотрим. — Олаф наконец повернулся ко мне. — Она за все время в Ярмуте и после ни разу не спросила про отца.

— Это хорошо или плохо? — поинтересовался я.

— Не знаю, — честно ответил Олаф. — Но она приняла решение и не оглядывается. В её возрасте это редкость.

Он снова отвернулся к темноте. Мы постояли еще немного, глядя на поместье Вяземских и окрестностей. А затем я первым ушёл спать. Утром мне предстояла подготовка отряда к долгой и интересной зиме.

* * *

Москва,

месяц спустя

Кремлёвская палата гудела уже третий час.

Длинный стол из тёмного дуба тянулся через весь зал, и вдоль него сидело двадцать пять человек — бояре, князья и думные дьяки, все в тяжёлых парадных одеждах, шитых золотом и жемчугом. Все те из Боярской Думы, кого вопрос земель касался напрямую. Свечи в высоких лампах мерцали, и воздух в зале был спёртый. Кто-то из младших уже украдкой оттягивал ворот.

Император сидел во главе стола. Он говорил за эти три часа от силы четыре раза. Всё остальное время слушал, положив руки на подлокотники, и золотые глаза медленно переходили с одного говорящего на другого. Справа от него, на шаг позади, стоял цесаревич Георгий. За спинами обоих у стены пристроились писари с картами и документами.

— Ваше Императорское Величество, — прогудел князь Мстислав Оболенский, поднявшись со своего места, — род Оболенских снабжал имперскую армию зерном и фуражом восемь месяцев кряду. Восемь! Мы вывезли на восток четыре тысячи возов, из которых полторы тысячи потеряли на разбитых дорогах и от мятежных набегов. Мы просим не милости, а справедливости.

Оболенскому было под семьдесят. Лицо жёлтое, руки в пигментных пятнах, но голос ещё крепкий, и гремел он им не хуже кулака.

— И чего же требует справедливость, князь? — вежливо поинтересовался с другого конца стола боярин Ратмир Тучков.

Тучкову не было и сорока. Тёмные волосы, ухоженная бородка, перстни на трёх пальцах. Он весь вечер молчал и слушал, и заговорил ровно тогда, когда Оболенский выдохся.

— Справедливость требует, — отчеканил Оболенский, — Усежевского уезда. Целиком.

По залу прошёл гул. Усежевский уезд был лакомым куском, и на него метил не только Оболенский.

— В рудники метите, — задумчиво проговорил Тучков. — А не многовато ли, князь? Зерно вы возили за плату из казны, если я правильно помню отчёты. Или казна вам не заплатила?

— Заплатила, — процедил Оболенский.

— Так, может быть, справедливость уже свершилась?

Оболенский побагровел и открыл рот, но император поднял два пальца, и князь сел.

— Никифор, — произнёс Александр Николаевич.

Думный дьяк Никифор поднялся из-за края стола. Худой, лет пятидесяти, с чернильными пятнами на пальцах и глазами человека, который последние три недели спал по четыре часа. Перед ним лежала стопка документов толщиной в ладонь.

— Усежевский уезд, — прочитал Никифор монотонным голосом. — Три рудника, два действующих, один затоплен. Десять поселений, больших и малых, из них четыре сожжены в ходе боевых действий. Требуется восстановление дорог, двух мостов и укреплений в трёх местах. Ориентировочные расходы на восстановление — несколько тысяч серебром.

В зале стало тише.

— Князь, — подал голос Тучков и посмотрел на Оболенского с любезной улыбкой, — я восхищён вашей щедростью. Взять на род такое бремя ради Империи.

Оболенский смотрел в стол.

— Продолжаем, — сказал император.

Бояре еще какое-то время потратили на грызню меж собой. А дальше пошли мятежники.

— Род Стрешневых, — зачитал Никифор. — Глава рода Семён Стрешнев содержится в Ярмутской цитадели под стражей. Наследник Василий Стрешнев принёс присягу и признан главой рода условно, до утверждения Вашим Величеством.

— Утверждаю, — без промедления произнёс император. — Земли Стрешневых сократить до одного удела. Северная часть отходит казне и подлежит разделу. Южная остаётся роду.

— Ваше Величество, — осторожно вставил кто-то из бояр, — не слишком ли мягко? Стрешневы подняли восстание, которое стоило Империи…

— Стрешневы подняли восстание, —