Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

«Человек там идет сквозь символов лесá / Что бросают на него взгляды родные». – «Соответствия» [2385]. Здесь как раз появляются растительные мотивы югендстиля. Югендстиль вновь овладевает языком символов. Слово «symbole» нечасто встречается у Бодлера.

[S 8a, 5]

Развитие, приведшее Метерлинка в ходе его долгой жизни к крайне реакционной позиции, закономерно.

[S 8a, 6]

Реакционная попытка изъять технически обусловленные формы из их функциональных связей и превратить их в естественные константы, то есть стилизовать их, предпринимается – несколько позже, чем в югендстиле, – в футуризме.

[S 8a, 7]

Грусть, которую пробуждает в Бодлере осень. Пора сбора урожая, пора, когда увядают и осыпаются цветы. Бодлер обращается к осени с особой торжественностью. Ей посвящены, пожалуй, самые печальные слова в его стихотворениях. О солнце у него сказано: оно «повелевает нивам зреть и наливаться / В сердце бессмертном, что вечно хочет цвесть!» [2386] В образе сердца, которое не желает плодоносить, Бодлер уже вынес приговор югендстилю задолго до его появления.

[S 9, 1]

«…Искание своего дома <…> Где – мой дом? О нем спрашиваю я, его ищу и искал его, его не нашел. О вечное Везде, о вечное Нигде!» [2387] («Заратустра», цит. по: Löwith. Nietzsches Philosophie der ewigen Wiederkunft. P. 35 [2388]) (ср. эпиграф у Рильке: [S 4a, 2]).

[S 9, 2]

Можно предположить, что в линии, типичной для югендстиля – созданной монтажом воображения, – нерв и проводник нередко соединяются (в частности, в сообщении участвует вегетативная нервная система как пограничная форма между миром организма и техникой). «Культ нервов в эпоху fin de siècle <…> сохранил этот телеграфный образ сообщения, а вторая жена Стриндберга Фрида писала о нем <…> что его нервы были столь чувствительны к природному электричеству, что гроза сообщалась с ними, как с проводами». Dolf Sternberger. Panorama. S. 33 [2389].

[S 9, 3]

В югендстиле буржуазия начинает осваиваться с условиями если не своего социального господства, то господства над природой. Постижение этих условий начинает создавать напряжение на пороге ее сознания. Отсюда мистицизм (Метерлинк), который стремится ослабить это давление; отсюда же восприятие технических форм в югендстиле – например, формы полого пространства.

[S 9, 4]

Глава «Заратустры» «Среди дочерей пустыни» показательна не только тем, что в ней появляются цветочницы – важный мотив югендстиля, – но и родством Ницше с Гисом. «Глубокое, но без мыслей» – такое именно выражение лица придает Гис на своих рисунках проституткам.

[S 9a, 1]

Смысл технической организации мира заключается в ликвидации плодовитости. Идеал красоты в югендстиле – фригидная женщина. (В каждой женщине югендстиль видит не Елену, а Олимпию [2390].)

[S 9a, 2]

Индивид, группа, масса. – Группа является принципом жанра; для югендстиля типичен изолированный индивид (ср.: Ибсен).

[S 9a, 3]

Югендстиль – это прогресс, поскольку буржуазия вникает в технические основы своего господства над природой; регресс, потому что она теряет всякую способность смотреть в лицо повседневной жизни. (Защититься от нее можно, разве что непрестанно обманывая жизнь.) – Буржуазия чувствует, что жить ей осталось недолго, и тем сильнее она хочет оставаться молодой. Поэтому она симулирует более долгую жизнь или, по крайней мере, смерть в красоте.

[S 9a, 4]

Сегантини и Мунк; Маргарета Бёме и Пшебышевский.

[S 9a, 5]

Философия Вейнингера [2391] – философия «как будто» – звучит похоронным колоколом югендстиля.

[S 9a, 6]

«С первыми работами Эннебика [2392] и братьев Перре [2393] открывается новая глава в истории архитектуры. Желание бегства, обновления выражалось и в попытках школы модерна, которые потерпели неудачу. Похоже, эти авторы пытали камень до полного истощения и тем самым подготовили яростную реакцию в пользу простоты. Архитектурное искусство должно было возродиться в спокойных формах благодаря использованию новых материалов». Marcel Zahar. Les tendances actuelles de l’architecture (Encyclopédie française. XVII. P. 17) [2394].

[S 9a, 7]

В своих «Салонах» Бодлер показал себя непримиримым врагом жанра. Бодлер стоит у истоков югендстиля, который представляет собой попытку ликвидировать жанр. В «Цветах Зла» модерн впервые облекается в характерный цветочный мотив югендстиля.

[S 10, 1]

Следующее место из Валери читается как аллюзия на Бодлера (Œuvres complètes, цит. по: Thérive. Temps, 20 avril, 1939): «Современный человек – раб современности… Вскоре нам придется строить строго изолированные монастыри… Мы будем презирать скорость, численность, эффекты массы, неожиданности, контраста, повторения, новизны и легковерия» [2395].

[S 10, 2]

К феномену сенсации: с середины XIX века этот механизм – новизна и ее мгновенное обесценивание – выразился в особенно резкой форме. Потертая монета не теряет своей ценности; гашеная почтовая марка обесценивается. Вероятно, это первая ценная бумага, чья действенность неотделима от ее новизны. (Подтверждение стоимости совпадает с ее аннулированием.)

[S 10, 3]

К мотиву бесплодия в югендстиле: деторождение считалось самым недостойным способом приобщиться к животной участи творения.

[S 10, 4]

Воспринимать «нет» как противоположность «запланированному». «Lesabéndio» Шеербарта [2396] можно сравнить с планом: мы все так устали, потому что у нас нет плана.

[S 10, 5]

«Новизна. Желание новизны. Новое – один из тех возбуждающих ядов, которые в итоге оказываются нужнее любой пищи; овладев ими, мы должны постоянно увеличивать дозу и делать ее смертельной под страхом смерти. Странно быть настолько привязанным к бренной части вещей, которая как раз и обладает свойством быть новой». Paul Valery. Choses tues. P. 14–15 [2397].

[S 10, 6]

Решающий пассаж об ауре у Пруста. Он рассказывает о своем путешествии в Бальбек и полагает, что в наши дни, вероятно, уместнее совершить его на автомобиле и в этом тоже есть свои преимущества. «Но особая радость от путешествия состоит всё же не в том, что можно в любой момент выйти из машины и отдохнуть, если устал, не в том, чтобы стереть разницу между отъездом и приездом, а в том, чтобы эта разница стала как можно очевидней, чтобы прочувствовать ее во всей ее первозданной полноте; эту радость мы лелеяли мысленно, пока воображение уносило нас из места, где мы живем, в то самое место, о котором мечтали, уносило в один прыжок, казавшийся волшебным – не потому даже, что он преодолевал расстояние, но потому, что в нем сливались воедино две разные индивидуальности двух разных краев, что он переносил нас от одного имени к другому; всё это упрощает таинственная операция, совершающаяся в особых местах, вокзалах, которые не принадлежат, так сказать, городу, но содержат в себе его суть и характер, точно так же как надпись на них большими буквами возвещает его имя… К сожалению, вокзалы, эти волшебные места, откуда отправляешься в далекие края, полны трагизма, потому что если уж случится такое чудо и местом нашего обитания окажутся страны, существовавшие до сих пор только в наших мыслях, то именно по этой самой причине нечего и надеяться, что, выйдя из зала ожидания, тут же попадешь в свою привычную комнату, которую только что покинул. Нужно оставить всякую надежду ночевать у себя дома, если уж решишься проникнуть в зловонную пещеру, через которую лежит путь к тайне, в один из огромных остекленных цехов, таких как Сен-Лазар, с которого уходил мой поезд на Бальбек; вокзал вздымал над развороченным городом просторные пронзительные небеса, набухшие нагромождением грозных примет, похожие на такие современные, почти парижские небеса на полотнах Мантеньи и Веронезе – под такими небесами может твориться лишь нечто ужасное и торжественное, например отъезд в поезде или воздвижение Креста». Marcel Proust. A l’ombre des jeunes filles en fleurs. II.