Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев

Примерно те же взгляды разделял и восточноримский автор-интеллектуал — антиохийский ритор Либаний, лично знавший Рихомера, поддерживавший с ним длительную переписку и часто обращавшийся к Рихомеру для решения своих личных проблем. В письме, составленном в 390 г., когда Рихомер еще находился в Италии[901], Либаний прославляет полководца за участие в экспедиции против Магна Максима и за победы, одержанные в ходе боевых действий: «Твои же [подвиги] знамениты, прославлены и величественны: военные походы, битвы, победы, а также тот факт, что ни тиран, ни раб не стал свободным (т. е. благодаря подвигам Рихомера тиран, т. е. раб, не стал императором, т. е. свободным. — Е. Μ.); [и] всегда, когда достойные [дела] царя и твои [достойные дела] быстро сменяют [друг друга], пусть одни [дела] получают успех благодаря мудрости, а другие — благодаря сражениям» (τά σά δέ λαμπρά τε καί σεμνά καί μεγάλα, στρατηγίαι τε καί μάχαι καί νίκαι καί τό μή είναι τύραννον μηδέ δοΰλον τον έλεύθερον θεόντων έφ' άπαν τών καλών βασιλέως τε καί σου καί τά μέν σοφία, τά δέ χερσίν αίρούντων. — Lib. Ερ. 972. 2,1. 4–7). Сам Либаний прямо и недвусмысленно сравнивает силу своих хвалебных слов, высказанных в честь Рихомера, с поэтическим талантом Гомера, прославившего героев своей «Илиады»: «И награда эта, [предназначенная] для тех, кто одержал победу, подобна тем [наградам], которые Гомер добавил к деяниям Агамемнона» (καί μισθός τοίς κατωρθωκόσιν ούτος ώσπερ τοίς μετ' Άγαμέμνονος ά τοίς εργοις προσέθηκεν "Ομηρος. — Lib. Ερ. 972. 3,1. 2–3).

Соответственно, подчеркивая свою роль (пусть и косвенную) в подвигах Рихомера, Либаний пишет: «Мы просим и у богов, и у вас о том, чтобы вы встретились с нами, наполнив нас радостью и получив Дафну (лавровый венок. — Е. Μ.), красотой своей превосходящую [Дафну] царя» (αίτοΰμεν δέ παρά των θεών τε καί ύμών έλθείν τε ύμάς ώς ήμας καί τήν έπιθυμίαν ήμίν έμπλήσαι καί καλλίω ποιήσαι τήν Δάφνην τφ του βασιλέως κάλλει. — Lib. Ερ. 972. 4,1. 1–3). Конечно же, Либаний отдельно упоминает и о тех почестях, которые Рихомеру готовы оказать жители Антиохии — города, где полководец пребывал долгое время: «Ведь, в самом деле, пусть мы и не Рим, не мать и не сын, но, в самом деле, город, радующийся благородным деяниям победителя и еще не опечаленный тем, что он уже увидел подобие божества, достоин именно такого дара» (καί γάρ εί μή 'Ρώμη γε ήμείς, μήθ' ή μήτηρ μήθ' ή παίς, άλλ' ούκ άναξία γε τής τοιαύτης δωρεάς χαίρουσα πόλις έν ταίς του κρατοΰντος εύπραξίαις καίτφ μήπω τεθεάσθαιτόν θεοειδή λυπουμένη. — Lib. Ερ. 972. 5,1. Μ).

А. Пеллиццари предположил, что Либаний стремился не только восхвалить Рихомера за его военные подвиги и достижения, но и представить полководца как поклонника и ценителя древнегреческой классической риторики: по мнению А. Пеллиццари, Либаний обращался к Рихомеру так, словно этот военачальник и сам писал речи, разбирался в правилах риторики и владел ораторским мастерством в той же мере, что и Либаний. В такой форме, как отмечает исследователь, Либаний прославлял Рихомера за то, что военачальник освоил правила эллинского воспитания и программу эллинского образования[902]. Соглашаясь с позицией А. Пеллиццари, мы могли бы поставить вопрос: почему Либаний стремился представить Рихомера носителем классической эллинской культуры, эллинской системы ценностей и мировоззрения?

Как проследили Ф. Брюжисер, Дж. Маклафлин, А. Пеллиццари и Μ. Сальз-ман, позднеримские интеллектуалы знатного происхождения воспринимали себя как некую единую общность, т. е. группу лиц, которые разделяют примерно одни и те же культурные ценности. По мнению данных исследователей, письма, которые позднеримские-интеллектуалы отправляли друг другу, были не только обменом любезностями, но и подтверждением самого факта принадлежности к сообществу знатных, прославленных и образованных ценителей греко-римской словесности[903].

Но в таком случае возникает вполне закономерный вопрос, почему и Либаний и Симмах считали Рихомера членом круга их общения? На наш взгляд, ответ очевиден: оба автора хотели внушить Рихомеру мысль о том, что он — римлянин, и, как результат, он разделяет с ними все их литературные интересы и предпочтения, другими словами — культурные ценности. Но в своих письмах Либаний и Симмах изображали Рихомера как образованного римлянина в связи с тем, что этот персонаж занимал официальную римскую командную должность, т. е. входил в состав бюрократического аппарата империи, был частью административных структур империи, принадлежал к политической элите государства. Тем не менее в понимании Либания и Симмаха, равно как и других авторов-интеллектуалов, принадлежность Рихомера к римским государственным органам власти противоречила его германскому происхождению, соответственно, оба автора настойчиво избегали любых упоминаний об этническом происхождении военачальника.

Неслучайно Симмах, поздравляя Рихомера с получением титула консула за 384 г., четко называет полномочия Рихомера словом «должность» {magistratus или officia): «Ведь тот, кто сразу приступает к исполнению [обязанностей], в известной мере побуждается самими фасциями своей должности; тот же, кто исполняет должность спустя период [времени], доказывает, что он отличается от тех, кто желал её больше: [ведь] их бесславие не смогла бы преодолеть [и] более долгая эпоха» (пат qui statim munificus est, ipsis quodammodo magistratus sui fascibus admonetur; qui ex intervallo reddit officia, testatur eos se maluisse differre, quorum oblivionem dies longior non posset obducere. — Symm. Ep. III. 59, p. 89). На наш взгляд, совершенно очевидно, что Симмах не принимает во внимание факт этнического происхождения Рихомера: Симмах не только воспринимает Рихомера именно как римского чиновника, но и полагает, что Рихомер даже больше достоин своей должности (точнее, титула), чем другие римляне.

Следовательно, если позднеримские авторы, как показывает пример Либания и Симмаха, не воспринимали (точнее, принципиально отказывались воспринимать) военачальников германского происхождения как отдельную, самостоятельную группу политической элиты, а наоборот, стремились представить их как римлян, т. е. как римских чиновников, вряд ли мы можем ставить вопрос о степени варваризации не только командного, но и рядового состава позднеримской армии. По сути, на основании произведений позднеримских авторов (писем, панегириков, историй и хроник) крайне сложно проследить развитие процесса варваризации военных структур империи в конце IV в.: сама стилистика этих трудов не позволяет детально и точно изучить данный сюжет.

Еще один аргумент, заставляющий поставить под сомнение тезис о варваризации позднеримской армии в конце IV в., — сведения трактата Вегеция «Эпитома военного дела», точнее, той главы трактата, где он говорит о борьбе римских пехотных легионов с готами и другими варварами. По словам Вегеция, «если допустить, что оружие всадников улучшилось по примеру готов и аланской и гуннской конницы, то пехотинцы, как известно, оказались незащищенными. От основания города до времени божественного Грациана пешее войско было