Красные ночи - Генрик Цибульский

непременно немедленно конфисковали бы. Оружие и гранаты вытаскивали из муравейников, боеприпасы добывали из болот. Всё тщательно осматривали, чистили и распределяли среди наиболее доверенных лиц. Теперь нужно было как можно быстрее провести дипломатические переговоры с немцами, чтобы выяснить их отношение к этому вопросу.

На собрании старейшин Пшебраже было решено направить по этому поводу официальную делегацию к Йеске, окружному сельскохозяйственному инспектору в Киверцах. Он был родом из Восточной Пруссии, а его мать, как говорили, была полькой, что вселяло некоторую надежду.

Никто не был уверен, правдивы ли эти слухи, ведь Йеске не понимал польского и всегда пользовался услугами переводчиков. Одним из них был учитель из сельскохозяйственной школы в Тростянце, Мись, другим — учитель из колонии Чолницы144, Яцковский.

В состав делегации вошли оба переводчика, житель Пшебраже Людвик Малиновский145, прекрасно владевший немецким языком, и Винцентина Яцевич, учительница из Загайника, которую в народе называли «пани Винцией».

Винцентина Яцевич

Аргумент о том, что польскому населению нужна армия для защиты от банд украинских националистов, делегаты не могли принимать во внимание, поскольку это противоречило бы основной политике оккупанта на Украине: divide et impera146. Одурманивая украинцев обещаниями о свободной Украине, немцы пытались всеми способами натравить один народ на другой, чтобы легче достичь своих целей.

Неизвестно, помогло ли наполовину польское происхождение Йеске, сработало ли здесь покровительство двух переводчиков, их красноречие и дипломатические таланты, или же немец сделал это для того, чтобы ещё больше разобщить украинцев и поляков, настолько, что согласился на просьбу жителей Пшебраже.

«Настоящим уполномоченным представителям села Пшебраже разрешается использовать это оружие для борьбы с лесными бандами, действующими во вред Великому Рейху», — написал он на листе бумаги.

Когда документ оказался в руках Малиновского, делегаты поспешно распрощались, чтобы случайно решение не было отменено. На складе им выдали пятнадцать покрытых пылью, изъеденных ржавчиной старых винтовок. Это были музейные экспонаты, не чищенные с незапамятных времён. Однако утверждалось, что они получили пятнадцать единиц оружия, и это было самое главное.

Разрешение Йеске стало сигналом к тому, чтобы вытащить из ям и укромных уголков всё, что ещё могло стрелять.

Коварное убийство тринадцати человек в Добра147 и последующие нападения удвоили бдительность жителей. Теперь они открывали огонь по любому, кто приближался на расстояние выстрела. Каждого считали бульбовцем, шуцманом или шпиком. Люди не признавали никаких исключений. Лишённые контактов с окружающим миром, они не верили в существование какой-либо партизанской деятельности. Любой, кто находился в лесу с оружием в руках, рассматривался как враг.

В этой ситуации рано или поздно должны были произойти трагические ошибки. Практически накануне событий в Добра, 11 апреля 1943 года, группа советских партизан численностью шесть человек вошла в дом Юлиана Словиковского, проживавшего в Загайнике, деревне, расположенной недалеко от Пшебраже.

Кто-то из соседей заметил, что у Словиковского находятся какие-то посторонние люди, и немедленно сообщил об этом самообороне в Пшебраже. Ни у кого не вызывало сомнений, что неизвестные люди — это бульбовцы, пришедшие убивать и грабить. Несколько десятков вооруженных жителей Пшебраже помчались в Загайник. Они окружили дом Словиковского, ожидая, пока «банда» выйдет из жилища.

Когда партизаны появились на дороге, неся хлеб, молоко и ведро картошки, кто-то из жителей Пшебраже крикнул:

«Бросайте оружие!»

Русские мгновенно оказались в канаве. Предупреждённые Словиковским о том, что в окрестностях находятся бульбовцы, они были убеждены, что наткнулись именно на них. Бой длился недолго. Партизаны стали жертвой роковой ошибки. Найденные при погибших документы всё объяснили. Вести о существовании партизан, до сих пор воспринимавшиеся с недоверием, оказались правдой, причем правдой, подтверждённой в столь трагических обстоятельствах!

После этого случая защитники Пшебраже стали более осторожными. Оказалось, что не все, кто появляется в окрестностях Пшебраже, являются бульбовцами. Тем не менее, осознание постоянной угрозы ещё не раз вызывало ложные тревоги. Накануне моего отъезда из Карасина, и на следующий день после описанных событий в Загайнике, снова поступило известие, что в деревню Комаровка148, расположенную в двух километрах от Пшебраже, вторглась сильная банда бульбовцев.

Наши соседи из Комаровки в то время уже не были беззащитны. Окружённые с трёх сторон лесами, они имели связь с Рафаловкой149 и Гавчицами150, расположенными в километре от них, через осушённые, некогда очень болотистые луга. С проявлениями украинского национализма они столкнулись уже значительно раньше. Началось всё с таинственных сборов местных украинцев, пения провокационных песен, выстрелов из-за угла, а закончилось организованными нападениями.

Зимой 1943 года трое жителей Комаровки: Эмиль Копий, Казимеж Савицкий и Вилеслав Копий, отвезли сено в лесничество, расположенное недалеко от Секериц, где жил украинский лесник «Анасио» — Лихоцкий, который осуществлял надзор за вырубкой деревьев в окрестных лесах. Товарищи Савицкого принялись сбрасывать сено, а он сам направился к жилищу лесничего. Он остановился в прихожей. Из комнаты доносился шум возбуждённых голосов, крики и смех. Кто-то пел украинскую песню, содержание которой предвещало смерть всем полякам.

Савицкий засомневался. Ведь ему предстояло войти в логово убийц. Правда, в то время ещё никто из жителей Комаровки не пострадал от соседей из окрестных украинских деревень, но вести о всё более частых убийствах доходили до всех. Может быть, именно сегодня настала очередь Комаровки, а здесь проводят боевое совещание, подбадривая себя водкой?

Эти тревожные мысли прервал сам лесник; он вышел в прихожую, увидев мальчиков, сбрасывающих сено под козырёк дровяного сарая.

«О, Казик!» — воскликнул лесник и смутился. Он раскраснелся, разогретый алкоголем. — «Заходи!» — Он широко распахнул дверь. Из помещения потянуло дымом и парами спиртного.

Первое, что заметил Савицкий, — это большая бочка. Какой-то пьяный мужчина, погрузив руку по локоть, доставал из неё огурцы.

Рядом, на табурете, стояла бутылка мутного самогона, буханка хлеба, куски сала и надкушенные луковицы. Вокруг этой «трапезы» на соломе сидели шестеро молодых людей и девушка, которую одновременно обнимали два молодых человека.

«А это кто такой? Чего он здесь ищет?» — недовольно прорычал тот, кто доставал огурцы.

Казик быстрым взглядом окинул лесничего. Ему ещё удалось уловить многозначительный взгляд, который «Анасио» бросил вопрошающему. Он сидел как на иголках. Отвернувшись от окна, он не видел, успели ли уже товарищи разобраться с сеном. Наконец он встал.

«А ты куда?» — бросил высокий парень с оспинами и поднялся на одно колено. Казик уже поглядывал на окно, оценивая расстояние до прыжка, но лесничий с удалой непринуждённостью хлопнул того по спине:

«Молчи, не твоё дело!»

Он вышел с Савицким