Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии - Эберхард фон Теттау

Прежде всего, у нас недоставало еще лошадей. Посланный для закупки их в Цицикар казачий офицер все еще не возвращался; было также ясно, что двух лошадей недостаточно, так как приходилось брать с собою багаж; казенной прислуги у нас тоже еще не было. Многие иностранные офицеры или привезли с собою прислугу, или наняли китайцев. Благодаря этому, люди всех племен и национальностей проживали в нашем доме в качестве прислуги. Тут были китайцы и негры, индусы и кавказцы, венгерцы и русские, испанцы и малайцы и др.

Подполковник Лауенштейн и я поверили данному нам в Петербурге обещанию, что мы не будем нуждаться в прислуге, и хорошо сделали. Впоследствии я получил двух солдат-денщиков и казака в качестве конного ординарца.

Вначале же дело обстояло довольно плачевно. Иностранным офицерам всем вместе назначили всего-навсего несколько ординарцев из нестроевых рот, состоявших при главной квартире. Нам, немцам, дали прекрасного человека по прозванию «Горчица». Этот Горчица, работавший одно время на фабрике в Берлине, был мастер на все руки. «Горчица, достань мне лошадь!» – сказал я ему однажды, и через четверть часа маленькая серая лошадь с владельцем ее, китайцем, ждала меня. Я купил ее за 130 рублей. На следующий день прибыл казачий офицер с купленными для нас в Забайкалье лошадьми. Перед нашим домом, окрещенном нами «Международная гостиница», произошел дележ маленьких, большею частью серых монгольских лошадей. Каждый получил по лошади от главной квартиры; вторую можно было прикупить. Мне досталась пара серых лошадей, которых мой денщик прозвал одну «Китом», другую «Котом». За Кита, которого я взял для себя под верх, мне пришлось уплатить 260 рублей; в мирное время он не стоил более 40 рублей; тем не менее, эта лошадь оказала мне во время войны неоценимые услуги. Лошади не были выезжены и шли, задрав высоко головы, зато обладали двумя великолепными качествами: замечательной выносливостью и нетребовательностью; для них не было непроходимых мест: свободно проходили они через каждый брод и, как кошки, сползали с крутых гор. Кит был иноходец, и рысью бежал не медленнее больших европейских лошадей. Быстроту его бега я испытал в Мукденском сражении. Мой друг Пападопов прозвал его «Крокодилом». Правда, красотой он не отличался, зато это было превосходное животное.

Таким образом, мы отделались от заботы о лошадях; седло (английское) и вьюк я привез с собою из Германии; денщику купил в Ляояне китайское седло. Денщиком у меня был солдат нестроевой роты по фамилии Тычинин, сибиряк, уроженец Томской губернии, честный и преданный малый. Красотой и он не отличался со своими коротко остриженными ершом волосами и лицом цвета пергамента. Он был единственный из наших солдат «грамотный». В длинные осенние и зимние вечера он несколько часов сряду, при огарке свечи монотонным голосом читал Библию внимательно слушавшим его прочим денщикам. Его жена и дети, как и прочих сибирских солдат, были дома. Впоследствии, когда война тянулась уже больше года, он получил с родины письмо. На мой вопрос, как поживают его дети, Тычинин добродушно ответил: «Бог еще четвертого послал». Отпущенный по болезни в конце войны, он мне несколько раз писал, хвалил меня, но не забывал и о своих заслугах: «Я заботился о вашем теле, как мужик о своей скотинушке», – писал Тычинин, и в этом он был прав.

Не было еще вполне средств для перевозки нашего багажа. Хотели купить для нас китайские грузовые повозки, но они требовали для запряжки не менее трех лошадей; в конце концов, нам дали двуколки, но без лошадей.

9 мая нам сообщили, что генерал Куропаткин разрешил каждому из нас избрать себе корпус или дивизию и немедленно отправиться к ним, с тем лишь условием, чтобы мы оставались при избранных частях до конца войны. Последнее условие мне не особенно понравилось, так как я намеревался присоединиться впоследствии к одному из европейских корпусов и вообще не хотел быть связанным с определенным местом. Назначенный состоять при нас офицер Генерального штаба граф Игнатьев передал Куропаткину о моем неудовольствии, на что последний ответил ему: «Не пугайте барона; он может спокойно ехать и возвращаться, когда ему угодно». Все было теперь в порядке.

Мы условились с подполковником Лауенштейном, что он останется пока при главной квартире, я же отправлюсь к Восточному отряду. Здесь ежедневно ожидались новые бои, так как мы и мысли не допускали, чтобы японцы не воспользовались своей победой для того, чтобы через горы двинуться на Ляоян; даже больше, мы боялись опоздать, так как в Ляояне со дня на день ждали появления неприятеля.

К Восточному отряду отправлялся вместе со мною и болгарский подполковник Пападопов. В течение 8 месяцев, пока болезнь не заставила его возвратиться на родину, он был мне верным товарищем. В разговоре с ним я не чувствовал, что он для меня иностранец, чему отчасти способствовало его великолепное знание немецкого языка. Кроме Пападопова к нам присоединился еще и итальянский моряк, лейтенант Камперио. А вначале еще капитан шведско-норвежской армии; первый из них отправлялся к генералу Ренненкампфу, а последний – к 6‑й стрелковой дивизии.

Наскоро нами были сделаны последние приготовления к отъезду. Так как мы предвидели, что одной лошади для перевозки багажа через горы будет недостаточно, то мы с подполковником Пападоповым решили взять одну двуколку и каждый должен был купить по лошади. Один денщик должен был отправиться с багажом, а другой с нагруженной лошадью сопровождать нас.

Мы уже совершенно приготовились к отъезду, как в Ляоян прибыл из России генерал-майор граф Келлер, назначенный командующим армией на место генерала Засулича начальником Восточного отряда. Мы представились графу, и он предложил нам сопровождать его 16 мая к Восточному отряду.

В течение последних дней моего пребывания в Ляояне нас, т. е. меня и подполковника Лауенштейна, несколько раз приглашали к великому князю Борису, жившему в Ляояне в железнодорожном поезде. У великого князя мы встретили принца Хаиме Бурбонского, который служил раньше в гвардейском гусарском полку в Варшаве. Принц поддерживал оживленные сношения с иностранными офицерами.

В Ляояне в первых числах мая стояла сильная жара; температура в нашем вагоне стояла невыносимая. Над поездами великого князя и командующего войсками были сделаны огромные крыши для защиты от палящих лучей солнца, возбуждавшие в нас зависть. Между прочим, эти крыши свидетельствовали о том, что в Ляояне намереваются прожить еще продолжительное время.

Между тем о японцах ничего не было слышно. Казалось, что они приостановили наступательное движение на Ляоян; зато хунхузы давали о себе знать. Несколько сот из этого разбойничьего сброда