Восемнадцать месяцев с русскими войсками в Маньчжурии - Эберхард фон Теттау

Большая часть жителей, забрав свои пожитки, покидала деревни и скрывалась в горах; оставались лишь немногие мужчины; женщин же нигде не было видно, с чем, впрочем, можно было легко мириться, так как «прекрасный пол» в Китае не представляет ничего особенно приятного для глаз.

Во время нашего непродолжительного пребывания в Лиан-диа-зане мы присутствовали по крайней мере на трех парадах с богослужениями: в день рождения государя (19 мая), в день коронации (27 мая) и по случаю приезда ген. Куропаткина 22 мая. Нам казалось, что подобные празднования, отнимавшие каждое целых полдня, были непроизводительной тратой времени. Ген. Куропаткин приезжал в Лиан-диа-зан, чтобы осмотреть позиции и раздать Георгиевские кресты нижним чинам 11‑го и 12‑го стрелковых полков за их храбрость и стойкость в бою при Тюренчене. Вблизи наших палаток, у этапа, была выстроена рота почетного караула от 11‑го полка, с остатком его музыкантского хора в 16 человек и с прямыми начальниками. Несмотря на сильную жару, солдаты были в папахах, в которых участвовали в бою. Граф Келлер поехал навстречу командующему армией, чтобы сопровождать его при объезде позиции. Вдоль дороги, по которой должен был прибыть генерал Куропаткин, его ожидали остальные войска. Мы издалека слышали, как до его приезда в течение целых часов солдаты добросовестно разучивали приветствие: «Здравия желаем вашему высокопревосходительству» и «Рады стараться, ваше высокопревосходительство».

В то время, как войска таким образом упражнялись, нас, иностранных офицеров, передвигали с левого фланга почетного караула на правый и обратно, так как начальство не могло прийти к соглашению, куда нас лучше поставить.

Наконец, прибыл генерал Куропаткин с графом Келлером. Расположение позиции командующего армией, так же как и нас, не удовлетворило, особенно из-за так называемого «мертвого пространства» в сфере обстрела для артиллерии, расположенной на крутых горных скатах. Генерал Куропаткин приказал спустить артиллерию насколько возможно в долину. Нас, как всегда, он встретил очень любезно. В шесть часов граф Келлер дал в честь Куропаткина обед, устроенный в разукрашенной зеленью и флагами палатке, к которому были приглашены генералитет, офицеры штаба и мы, трое иностранных офицера. Я сидел вблизи Куропаткина, который был в серьезном, но хорошем настроении духа. Он рассказал нам, что со времени нашего отъезда из Ляояна 16 мая туда прибыли IV сибирский корпус и сибирская казачья дивизия. Ежедневно прибывало до 4000 человек. Прибывшая почти в полном составе 2‑я сибирская пехотная дивизия производила впечатление «настоящей гвардии»; у сибирских казаков лошади были значительно лучше, чем у забайкальских. Далее Куропаткин сообщил нам, что два военных японских корабля затонули, наскочив у Порт-Артура на мины; «Но и мы скорбим об этом, – прибавил генерал, – так как у нас доблестный и храбрый противник». На это я ответил ему, и он согласился со мной, что почтение к врагу – одно из верных условий для достижения победы. Генерал Куропаткин перевел затем разговор на то, что многие офицеры ожидают получить награды за Тюренченский бой. «При Плевне, – продолжал генерал, – мы потеряли 17 000 человек, но ни один офицер не получил Георгиевского креста; не сомневаюсь, что и при Тюренчене храбро сражались, но потеряли орудия».

После обеда генерал Куропаткин пригласил нас посмотреть с ним раненых 11‑го стрелкового полка. Все оставшиеся в строю раненые унтер-офицеры и рядовые продефилировали мимо нас и после того получили по 10, 5 или 3 руб денежной награды. Это было особенно странное установление ген. Куропаткина – выдавать каждому раненому в течение войны, офицеру или солдату, определенное денежное вознаграждение. Сверх того, каждый раненый унтер-офицер и рядовой, по собственному желанию оставшиеся в строю, согласно уставу, получали солдатские Георгиевские кресты. Такое награждение всегда казалось мне несправедливостью. Нет никакого особенного геройского подвига оставаться в строю, если рана позволяет это; между тем тяжелораненые, не имевшие возможности, при всем своем желании, оставаться в строю, останутся не награжденными.

На следующий день состоялся парад, в котором принимали участие 9 батальонов[14], горная артиллерия (5 орудий), 1½ батареи полевой артиллерии и две конные охотничьи команды. После молебствия генерал Куропаткин роздал 60 Георгиевских крестов солдатам 11‑го и 12‑го стрелковых полков, несмотря на свои раны оставшимся в строю. После различных обращений к войскам Куропаткин лично провел участвовавшие в параде войска мимо новых «георгиевских кавалеров». Стрелков генерал похвалил за их бодрый вид, и надо сознаться, что своим видом они не производили впечатления войск, потерпевших поражение. Тут мы впервые заметили, и это позднее часто замечалось, что русский солдат быстро стряхивает с себя следы и влияние поражения. Он обладает способностью быстро вновь ободряться и, может быть, поэтому их и называют толстокожими. Уже неделю спустя после проигранного сражения все шло обычным порядком, как будто бы ничего и не случилось. Этому отчасти способствовали, быть может, сами японцы; они так мало использовали свою победу, что спустя короткое время русские могли даже сомневаться, действительно ли они потерпели поражение. Противник и теперь продолжал бездействовать, благодаря чему постепенно опять вернулись спокойствие и уверенность.

Мы начинали надеяться, что война скоро примет благоприятный для русских оборот. Это были естественные и приятные чувства, особенно когда мы, бывало, вечерами сидели у наших палаток под усеянным звездами небом. Со всех сторон из лагеря раздавалось хоровое пение и потом после звуков народного гимна и молитв все погружалось в глубокую тишину. Сколько тысяч мыслей переносились в эти минуты в далекую от нас родину!

Днем после парада, когда генерал Куропаткин покинул нас, мы поехали с графом и начальником его штаба на осмотр стоявших у Тхавуана и Лан-зан-гуана войск. Погода и окружающая местность были великолепные. У Ян-зелинского прохода встретил нас начальник 6‑й стрелковой дивизии генерал Романов, недавно переведенный из 5‑й дивизии. Севернее Тхавуана, недалеко от какой-то корейской башни, дорога спускается в котловину, в которой войска и расположились лагерем. Перед отъездом из лагеря граф обратился к 22‑му стрелковому полку с речью, в которой высказал надежду, что в будущем полк будет храбро сражаться, что поведение полка при Тюренчене не может служить показателем господствующего духа в полку и что полк, как только пойдет на врага, сумеет вполне исполнить свой долг. Речь эта, многократно прерываемая криками «ура» и «рады стараться», казалось, сильно подняла дух полка. После обеда у начальника дивизии нас, иностранцев, пригласил к себе командир 22‑го полка, мною уже упоминавшийся черногорец. Под открытым небом был накрыт длинный стол, за которым заняли места командир бригады и все офицеры полка; вокруг стояли черногорцы