Экономика каменного века - Маршалл Салинс

дифференциального успеха судят на основании здравого смысла и опыта. Помимо этого, существует более общий принцип: поскольку производство организуется семейными группами, его база хрупка и уязвима. Ресурсы домашней рабочей силы обычно невелики и нередко удручающе ограниченны. В любом «достаточно крупном сообществе» несколько входящих в них домохозяйств продемонстрируют значительный разброс по размеру и составу, из-за чего некоторые из них с легкостью могут оказаться жертвой катастрофических невзгод. Причина понятна: в некоторых домохозяйствах наверняка присутствует неблагоприятное соотношение эффективных работников и иждивенцев, не занимающихся производственной деятельностью (в основном детей и стариков). В других домохозяйствах сложилось более выгодное соотношение в пользу способных производителей, порой даже со значительным профицитом. Однако с течением времени и в ходе цикла внутреннего роста изменения затрагивают любую семью, и отдельные семьи в тот или иной момент неизбежно сталкиваются с экономическими трудностями. Вот и третий очевидный аспект первобытного недопроизводства: заметная доля домохозяйств хронически не способна обеспечить привычный для себя объем средств к существованию.[71]

КОМПОНЕНТЫ ДОМАШНЕГО СПОСОБА ПРОИЗВОДСТВА

Всё сказанное до сих пор составляет первоначальный эмпирический материал, иллюстрирующий широко распространенные фундаментальные тенденции к недопроизводству в первобытных экономиках. Дальнейшее изложение является первой попыткой теоретического объяснения этих тенденций с отсылкой к широко распространенной фундаментальной структуре рассматриваемых экономик – домашнему способу производства. Обобщенный характер этого анализа неизбежно предполагает широкий разброс и многообразие рассматриваемых феноменов, в связи с чем сначала требуется представить методологическое обоснование.

АПОЛОГИЯ ОБОБЩЕНИЙ

Когда мы сталкиваемся с конкретным этнографическим примером недопроизводства, максимально удовлетворительное абстрактное объяснение должно учитывать конкретные действующие силы – актуальные общественно-политические отношения, права собственности, ритуальные препятствия для использования рабочей силы и т. п[72]. Однако ряд описанных выше форм недопроизводства характерен для первобытных экономик в принципе, в связи с чем никакой их частный анализ не будет удовлетворительным. Ведь в таком случае эти формы недопроизводства относятся к природе рассматриваемых экономик и в этом качестве должны интерпретироваться исходя из столь же общих условий экономической организации. Именно такой анализ мы предпримем.

Общее, как известно, существует только в частных формах. В связи с этим остается актуальной известная методологическая оговорка одного известного социального антрополога: какой смысл сравнивать с чем-либо общество, которое вы еще как следует не поняли?[73] Ответ на этот вопрос как-то дал один мой коллега, когда мы шли по темному университетскому коридору: «А как можно понять то или иное общество, для начала не сравнив его с каким-то другим?» Такое неудачное стечение двух истинных утверждений, похоже, ставит антропологию в положение железнодорожника в штате Коннектикут, где, говорят, по-прежнему действует такой закон: если два поезда движутся в противоположных направлениях по параллельным путям, то при встрече они должны полностью остановиться, и ни один из них не сможет тронуться с места, пока другой не исчезнет из виду[74]. Чтобы найти выход из тупика, неутомимые антропологи прибегают к хитрым уловкам – скажем, к генерализациям при помощи категории «идеального типа». Она представляет собой логический конструкт, основанный одновременно на мнимом знании и мнимом незнании реального многообразия мира, – конструкт, обладающий таинственной силой – делать доступным для понимания любой частный случай. Достоинство такого решения эквивалентно самой проблеме. Возможно, оно и станет оправданием для настоящей главы, написанной в этом жанре.

Но как обосновать ряд иных, еще менее респектабельных приемов? Время от времени наш анализ явно будет отрываться от «реальности», игнорируя очевидные факты (apparent facts) в пользу угодным ему «неизменным фактам» (the permanent fact). Выходя за пределы родства, ритуала, вождества – короче говоря, основных институций первобытного общества, – наш анализ претендует на то, чтобы рассматривать систему домашнего хозяйства как первооснову экономической деятельности. Между тем домашнюю экономику невозможно «увидеть» изолированно, вне воздействия более масштабных институций, которым она неизменно подчинена. Это исследовательское высокомерие предосудительно, но еще более предосудительный (хотя и выступающий в некотором смысле его неизбежным результатом) ход мысли порой обнаруживается в скандальном заигрывании с идеей естественного состояния. Правда, такой подход изобрели отнюдь не сегодняшние антропологи. Как утверждал еще Руссо, все философы, которые обращались к основаниям общества, ощущали потребность вернуться к естественному состоянию – вот только никто из них так его и не достиг. Сам Руссо тоже в этом не преуспел, но его попытка оказалась столь впечатляющей, что оставила после себя убежденность в действительной пользе рассуждений о состоянии, «которое более не существует, которое, быть может, никогда не существовало, которое, вероятно, не будет никогда существовать и о котором нужно всё же иметь правильное представление, чтобы как следует судить о нынешнем нашем состоянии» (Руссо, 1969 (1754): 41).

Но даже в таком случае рассуждение о некой «эталонной экономике» первобытного общества (the economy) является упражнением в нереальности. Структурно такой экономики не существует. Экономика – это не какая-то особая специализированная организация, а нечто такое, что создают (do) обобщенные социальные группы и связи, в особенности родственные группы и связи. Экономика – это функция, а не структура общества, поскольку каркас экономического процесса формируют группы, которые в классическом восприятии являются «неэкономическими». В частности, производство инициируется домашними группами, обычно организованными в виде семей того или иного типа. Домохозяйство в племенной экономике играет ту же самую роль, что и поместье в средневековой экономике или корпорация в современном капитализме: все перечисленные структуры выступают господствующими производственными институциями своей эпохи. Кроме того, все они репрезентативны для определенного способа производства с соответствующими технологиями и разделением труда, характерными для него экономическими задачами или конечными целями, особыми формами собственности, четко очерченными социальными и обменными отношениями между производительными единицами и противоречиями, присущими каждой из указанных структур[75]. Одним словом, для объяснения наблюдаемой тенденции первобытных экономик к недопроизводству стоило бы реконструировать «независимое домашнее хозяйство», о котором писали Карл Бюхер[76] и его предшественники, но на сей раз в большей степени сместить его «по направлению к Марксу» (chez Marx) и обернуть его в более модную этнографию.

Дело в том, что домашние группы первобытного общества еще не были низведены до статуса потребителей – их рабочая сила еще не представляла собой нечто отдельное от семейного круга и при использовании за его пределами не подчинялась какой-то инородной организации и цели. Домашнее хозяйство как таковое несет ответственность за производство, за размещение и использование рабочей силы, за установление экономических целей. Отношения, существующие внутри домашнего хозяйства – между мужьями и женами, родителями и детьми, – являются главными производственными отношениями общества. Принятый этикет родственных статусов, господство и подчинение в домашней жизни, реципрокность[77] и кооперация превращают «экономическое» в модальность близкородственного (intimate). Рабочие задачи, условия и результаты трудовой деятельности – все эти решения принимаются преимущественно в домашнем кругу и в первую очередь