Экономика каменного века - Маршалл Салинс

Поспешу добавить два уточнения, которые в то же время завершат этот раздел с извинениями за слишком общий характер аргументации.

Во-первых, отождествление «домашней группы» (domestic group) с «семьей» (family), которое я допускаю ради удобства изложения, слишком расплывчатое и неточное. Домашняя группа в первобытных обществах обычно – хотя и не всегда – представляет собой семейную систему, и если это так, то термин «семья» должен охватывать множество особых форм. Домохозяйства в пределах того или иного сообщества иногда обладают морфологической неоднородностью: помимо семей, к домохозяйствам относятся другие разновидности домашних объединений, состоящие, к примеру, из лиц определенной возрастной группы. Еще один особый, хотя и сравнительно редкий случай: семьи могут полностью растворяться в домашних группах, имеющих размеры и структуру, характерные для линиджа. В тех случаях, когда домохозяйство представляет собой семейную систему, ее формы сами по себе варьируются от нуклеарной до расширенной, а внутри последней присутствуют полигинный, матрилокальный, патрилокальный и множество других типов. Наконец, для домашней группы характерны различные способы и различные степени внутренней интеграции, о чем можно судить по моделям повседневного совместного проживания людей и трапез (комменсальности), а также сотрудничества. Основные характеристики производства, которые будут рассмотрены ниже: преобладание полового разделения труда, сегментарное производство в целях потребления, автономный доступ к средствам производства, центробежные отношения между производственными единицами, – судя по всему, сохраняются во всех этих формальных вариациях. Тем не менее домашний способ производства как гипотеза, безусловно, представляет собой в высшей степени идеальный тип. Иными словами, если рассуждать о домашнем способе производства всё-таки допустимо, он всегда выступает исключительно суммой множества различных способов домашнего производства.

Во-вторых, я не допускаю, что домохозяйство повсеместно представляет собой исключительно группу работников, а производство – лишь домашнюю деятельность. Технологии с их локальной спецификой требуют той или иной кооперации, поэтому организация производства может принимать различные социальные формы, иногда находящиеся на более высоком уровне, чем домохозяйство. Члены одной семьи могут регулярно взаимодействовать на индивидуальном уровне с родней и близкими знакомыми из других домохозяйств; некоторые задачи выполняются коллективно силами организованных групп наподобие линиджей или деревенских сообществ. Однако проблема состоит не в социальном составе труда. Более крупные группы работников – это по большей части и во многих смыслах лишь реализация домашнего способа производства. За масштабностью коллективной организации труда нередко попросту скрывается ее принципиальная социальная простота. Несколько человек или малых групп действуют бок о бок, выполняя параллельные и дублирующие задачи, либо трудятся вместе во благо каждого участника процесса по очереди. Таким образом, коллективные усилия ненадолго сжимают сегментарную структуру производства, не внося в нее постоянных или фундаментальных изменений. Самый важный момент: кооперация не устанавливает sui generis производственную структуру, которая обладала бы собственной конечной целью, имела бы иной характер, нежели жизнеобеспечение нескольких домашних групп, превосходила бы их масштаб и доминировала бы в производственном процессе общества. Кооперация остается по большей части неким формальным фактом, не имеющим независимого социального воплощения на уровне экономического контроля. Она не угрожает автономии домохозяйства или его экономическим задачам, домашнему управлению рабочей силой или преобладанию домашних целей в общественной трудовой деятельности.

Теперь, когда эти пояснения сделаны, мы можем перейти к описанию главных аспектов домашнего способа производства (ДСП), сосредоточившись на том, какие воздействия он оказывает на характер экономической деятельности.

РАЗДЕЛЕНИЕ ТРУДА

Устройство домохозяйства напоминает нечто вроде миниатюрной экономики. Реагируя на технические масштабы и разнообразие производства, домохозяйство даже способно к расширению в определенных пределах: объединение нуклеарных элементов в некую форму расширенной семьи, похоже, выступает первой разновидностью социальной организации экономической сложности. Но есть и более важный момент, чем размер. Семейный контроль над производством основывается на другом аспекте устройства домохозяйства: внутри семьи присутствует то разделение труда, которое господствует в обществе. Начало и ядро семьи – это муж и жена, взрослый мужчина и взрослая женщина. Следовательно, семья исходно сочетает два ключевых социальных элемента производства. Разделение труда по половому признаку – не единственная экономическая специализация, знакомая первобытным обществам. Однако оно является господствующей формой, превосходящей все прочие виды специализации в том смысле, что типичные занятия любых взрослых мужчин и взрослых женщин практически полностью исчерпывают существующий перечень работ. Поэтому брак, помимо прочего, учреждает общую экономическую группу, задачей которой является выработка локальной концепции средств к существованию.

ПЕРВОБЫТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ЧЕЛОВЕКОМ И ОРУДИЕМ

Вторая, столь же основополагающая корреляция существует между домашним – атомизированным и малоформатным – способом производства и технологиями соответствующих масштабов. Домохозяйственные группы, как правило, способны справиться с базовым инструментарием, значительная часть которого может автономно использоваться отдельными лицами. Прочие технологические ограничения тоже согласуются с доминированием домашней экономики. Орудия изготавливаются вручную, поэтому, как и большинство навыков, они достаточно просты и общедоступны. Производственные процессы представляют собой нечто единое, они не сегментированы сложным разделением труда, что позволяет одному и тому же субъекту выполнять всю процедуру – от добычи сырья до изготовления готового продукта.

Однако для понимания технологий требуется знать не только их материальные особенности. В процессе применения орудия оказываются в определенных отношениях с теми, кто их использует. Именно эти отношения, а не сами орудия и определяют в самом широком смысле историческую специфику технологий. С исторической точки зрения ни одно чисто материальное различие между ловушками, которые устраивают некоторые виды пауков, и ловушками некоторых охотников (людей), или между пчелиным ульем и домами-ульями у банту, не имеет такого значения, как различие в отношениях между инструментом и его пользователем. Сами по себе орудия не отличаются друг от друга ни по принципу устройства, ни даже по эффективности. Антропологи довольствуются лишь надтехнологическим наблюдением: характер создания и использования человеческих инструментов выражает «сознательную изобретательность» (символизация), а орудие насекомого – унаследованную физиологию («инстинкт»). Иными словами, «самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове» (Маркс, 1960 (1867): 189). Орудия – даже хорошие орудия – появились до человека. Великим эволюционным водоразделом являются взаимоотношения между орудием и организмом.

Если человек использует свои способности по максимуму, искусность утрачивает свою дифференцирующую силу. Даже те народы, которые считаются наиболее примитивными – если оценивать их так по общей культурной сложности, – создают непревзойденные технические шедевры. Бушменские охотничьи силки, разобранные на части и доставленные в Нью-Йорк или Лондон, ныне пылятся в подвалах сотен музеев – они даже не могут служить экспонатами, поскольку никто не способен разобраться, как собрать их обратно. В самом широком смысле культурной эволюции технические достижения аккумулировались не столько в искусности, сколько в другой сфере – отношений между человеком и орудием в смысле распределения