Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

[d 1, 1]

25 февраля 1848 года. «После полудня подошли вооруженные отряды, требуя заменить триколор красным знаменем… После жестких препирательств Ламартин сумел их переубедить, прибегнув к импровизации, концовка которой запомнилась надолго: „До самой смерти я не приму этого кровавого знамени, и вам оно должно быть даже более отвратительно, чем мне. Ибо красное знамя, которое вы нам принесли, если где-то и появилось, то исключительно на Марсовом поле, залитом кровью народа в 91-м и в 93-м, тогда как триколор обошел весь вместе с именем, славой и свободой нашего Отечества“». Ibid. P. 245.

[d 1, 2]

«В восхитительной статье, озаглавленной „Уход“, Бальзак оплакивал падение Бурбонов, которое означало для него смерть искусства, триумф торгашей и политического краснобайства; указывая на корабль, на котором находился король, он восклицал: „Там – право и логика. За бортом этого челна одни бури“». J. Lucas-Dubreton. Le comte d’Artois Charles X. P. 233 [3113].

[d 1, 3]

«Кому известны названия всех книг, подписанных именем Дюма? Знает ли он сам, сколько их всего? Если он не ведет двойного учета, с дебетом и кредитом, то наверняка забыл, <…> одной больше, одной меньше, как с этими детьми, которым он приходится то как родной отец, то как названый, то как крестный. За последние месяцы он выпустил не менее тридцати томов». Paulin Limayrac Du roman actuel et de nos romanciers (Revue des deux mondes. XI. Paris. 1845. 3. 953–954) [3114].

[d 1,4]

С иронией: «Как удачная мысль посетила мсье де Бальзака, когда он стал предсказывать жакерию и требовать восстановления феодального строя. Чего вы хотите? Такой у него социализм; у мадам Санд другой; так же, как у мсье Сю: у каждого романиста свой социализм». Ibid. P. 955–956.

[d 1, 5]

«Гражданин Гюго дебютировал на трибуне Национальной ассамблеи. Всё было так, как мы предвидели: громкие фразы и театральные жесты, краснобай и пустомеля; упорствуя на коварном и клеветническом пути, заявленном на последней афише, он говорил о безработных, о нищете, о людях праздных, бездельниках, лаццарони, преторианцах бунта, наемниках, одним словом, он изрядно попотел над своими метафорами, прежде чем обрушиться на национальные мастерские». Les Boulets rouges: feuille du Club pacifique des droits de l’homme / rédacteur-gérant: le c[itoy]en Pélin. 1re année, № 1 (22–25 juin [1848]) («Происшествия») [3115].

[d 1а, 1]

«Как будто Ламартин решил доказать верность тезиса Платона об изгнании поэтов из Республики, и невозможно читать без улыбки наивный рассказ автора о том, как рабочий из толпы демонстрантов перед Отель-де-Вилль окликнул оратора: «Ты прямо лира! Иди же, пой!». Friedrich Szarvady. Paris 1848–1852. I. S. 333 [3116].

[d 1а, 2]

Шатобриан: «Он ввел моду на туманную грусть… болезнь века». A. Malet et P. Grillet. XIX siècle. Р. 145 [3117].

[d 1а, 3]

«Нам бы этого очень хотелось <…>. Это желание, это сожаление: Бодлер первым попытался стать его толкователем, дважды выступив в „Романтическом искусстве“ с неожиданной похвалой в адрес одного поэта своего времени, автора „Песни рабочих“, этого Пьера Дюпона, который, говорит он нам, добился великой славы после 1848 года. Уточнение революционной даты крайне важно здесь. Без этого указания трудно понять защиту популярной поэзии и искусства, неотделимого от полезности со стороны писателя, которого можно счесть настоящим мастером в деле размежевания поэзии и искусства с массами… В 1848 году наступает час, когда под окнами Бодлера улица начинает по-настоящему трепетать, когда зрелище интерьера отходит на второй план, уступая в великолепии зрелищу улицы, в высшей степени воплощающему для него заботу человеческой эмансипации во всех возможных формах, а также, увы, сознание всякого рода смехотворной бесполезности, которая может отличать подобные устремления, наступает час, когда дар поэта и дар человека сливаются воедино, о чем в достаточной мере свидетельствует анонимное участие Бодлера в выпусках газеты Salut public за 27 и 28 февраля… Такое единение поэта, истинного художника, с широкими человеческими массами, движимыми жгучей жаждой освобождения, пусть и частичного, имеет все шансы спонтанно реализоваться в эпохи величайших социальных потрясений, не обременяя его никакой сдержанностью. Рембо, через которого, как бы то ни было, человеческое притязание устремляется… на путь бесконечности, сразу же вкладывает в Коммуну всю свою веру, весь свой жизненный порыв. Маяковский долгое время глушит в себе – вплоть до взрыва – то, что, родившись из индивидуального чувства, перестает привязывать его к исключительной славе восторжествовавшей большевистской революции» (André Breton. La grande actualité poétique. P. 61) [3118].

[d 2, 1]

«Прогресс есть не что иное, как поступь Бога». Victor Hugo. Anniversaire de la révolution de 1848. 24 février 1855. À Jersey. P. 14 [3119].

[d 2, 2]

«Виктор Гюго – это человек XIX века, подобно тому как Вольтер был человеком XVIII века». «Таким образом завершается XIX век еще до своего конца. Его поэт скончался». Из некрологов на смерть Гюго в: Le National Républicain de I’ Ardèche и Le Phare des Charentes [Victor Hugo devant l’opinion. P. 229, 224] [3120].

[d 2, 3]

Мы – за прогресс и за свободу!

Стремимся к цели мы одной:

Служить науке и народу…

Доктрину Мальтуса – долой!

Ученья свет труду поможет

Сильнее сделаться вдвойне.

Социализму путь проложит

Студент с рабочим наравне.

Pierre Dupont. Le chant des étudiants. Paris, 1849 [3121].

[d 2а, 1]

Характеристика Сент-Бёва позволяет составить отличное представление о реакционном литераторе середины века. A. Michiels: Histoire des idées littéraires en France au XIXe siècle [3122].

[d 2а, 2]

Я революцию направил самовластно,

На дряхлый наш словарь колпак надвинул красный.

Нет слов-сенаторов и слов-плебеев! Грязь

На дне чернильницы я возмутил, смеясь.

Да, белый рой идей смешал я, дерзновенный,

С толпою черных слов, забитой и смиренной,

Затем что в языке такого слова нет,

Откуда б не могла идея лить свой свет [3123].

Виктор Гюго, цитируемый Полем Бурже в «Некрологе памяти Виктора Гюго» в Journal des Débats [Victor Hugo devant l’opinion. P. 93] [3124] .

[d 2a, 3]

О Викторе Гюго:

«Он был… поэтом не только собственных терзаний <…>, но также страстей тех людей, что его окружали. Скорбные голоса жертв Террора… переходили в его оды. Затем в других одах прозвучали победоносные наполеоновские марши <…>. Позднее он пропустил сквозь себя трагические крики боевой демократии, и что такое „Легенда веков“ <…>, как не эхо грандиозного рокота человеческой истории?.. Кажется, что в своих домашних стихах он собрал чаяния всех семей, в любовных стихах – дыхания всех любовников… Таким образом, в силу некоего неизбывного коллективного, всечеловеческого начала поэзия Виктора Гюго приобретает характер эпопеи». Поль Бурже из некролога на смерть Виктора Гюго в Journal des Débats [ibid. P. 96–97].

[d 2а, 4]

Примечательно, что предисловие к «Мадемуазель де Мопен» уже как бы подготавливает l’art pour l’art. «Драма – не железная дорога» [3125].

[d 2a, 5]

Готье о прессе: «Только Карл X отлично понял вопрос. Приказав запретить газеты, он оказал огромную услугу искусствам и цивилизации. Газеты являются своего рода