Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

камень с надписью «Франция» (виньетки, фронтисписы, сделанные собственноручно в двух книгах). «Ангельский городок». «Деревня в лунном свете». «Сломленный, но непобежденный» (разбитое судно). Волнорез, фонтан в Альтдорфе, вокруг которого, кажется, собрались все грозы мира.

[d 4а, 1]

«У нас был роман о бандитах, очищенных каторгой, роман Вотрена и Жана Вальжана; но писатели воссоздают этих темных персонажей отнюдь не для того, чтобы их заклеймить… Именно в этом городе, где насчитывается сто тысяч девок, которые тайно живут пороком, и сто тысяч типов, которые живут за счет этих девок, в этом городе, зараженном рецидивистами, грабителями, мошенниками, игроками, налетчиками, стекольщиками, певцами, философами, домушниками, бродягами, филёрами, телохранителями, торговцами поддельными драгоценностями, форточниками, в этом городе, где обосновалось всё отребье, падкое до беспорядков и пороков и где малейшая искра может воспламенить раскаленную чернь, фабрикуется эта растлевающая литература — “Парижские тайны“, „Рокамболь“, „Отверженные“». Charles Louandre. Les idées subversives de notre temps. P. 35–37 [3138].

[d 4а, 2]

«Неполного экземпляра Национальной библиотеки достаточно, чтобы судить о дерзости и новизне предприятия, которым соблазнился Бальзак… Издание Le Feuilleton de journaux politiques было нацелено не более и не менее как на упразднение книготорговцев. Предполагалось организовать прямые продажи между издателем и покупателем, <…> при этом каждый имел свой барыш, издатель и автор получали больше, покупатель платил за книги меньше… Затея не удалась именно потому, что была направлена против книготорговцев». Honoré de Balzac – critique littéraire. Introduction de Louis Lumet. P. 10 [3139].

[d 4а, 3]

Три стремительно закрывшихся журнала, основанных Бальзаком: Le Feuilleton de journaux politiques (1830), La chronique de Paris (1836–1837), La Revue parisienne (1840).

[d 4а, 4]

«Ценность воспоминания исключительно в том, что оно позволяет предвидеть. Именно таким образом история принадлежит наукам, применение которых неизменно обнаруживает полезность». Honoré de Balzac – critique littéraire. P. 117 [3140]. Рецензия П. Л. Жакоба, библиофила [3141]: «Два безумца».

[d 4а, 5]

«Бедный класс не осчастливить, уговаривая бедняков не подражать роскоши богачей; проституцию не упразднить, уговаривая девушек не поддаваться соблазнителям; это всё равно что сказать: <…> когда у вас не будет хлеба, соблаговолите не испытывать голода. Но христианская милость, скажут нам, как раз и способна исправить все эти беды. На что мы ответим: христианская милость мало что исправляет и совсем ничего не предвидит». Ibid. P. 131 (рецензия на роман «Священник», 1830 [3142]).

[d 5, 1]

«В 1750 году даже такая книга, как „О Духе законов“, расходилась в 3–4 тысячах экземпляров… Сегодня продано 30 000 экземпляров „Первых медитаций“ Ламартина, 60 000 Беранже за десять лет, 30 000 экземпляров Вольтера, Монтескьё, Мольера просветили умы». Ibid. P. 29 («О современном состоянии книготорговли», рекламный листок Le Feuilleton de journaux politiques, опубликован в L’Universel 22–23 марта 1830 года).

[d 5, 2]

Виктор Гюго прислушивается к внутреннему голосу толпы своих предшественников: «Толпа, к которой он с восхищением прислушивался в себе, будто возвещала его грядущую популярность, склоняя его к толпе внешней, к Idola Fori, к неорганичности масс… В шуме моря он искал грома аплодисментов… Пятьдесят лет облекал он в любовь к народу собственную любовь к неразберихе, к любой неразберихе, при условии, что она будет ритмичной». Léon Daudet. Les œuvres dans les hommes. P. 47–48, 11 [3143].

[d 5, 3]

Фраза Вакерье о Викторе Гюго: «Башни Нотр-Дам представлялись ему буквой H, с которой начиналось его имя». Цит. по: ibid. P. 8.

[d 5, 4]

Ренувье написал книгу о философии Виктора Гюго [3144].

[d 5, 5]

Виктор Гюго в письме Бодлеру, особенно выделяя стихотворения «Семь стариков» и «Cтарушки» – оба посвящены Гюго, а во втором, как сообщал Бодлер Пуле-Маласси, Гюго послужил образцом поэта, – пишет: «Вы одаряете небо Искусства неким сумрачным лучом. Вы создаете новое трепетание». Цит. по: Louis Barthou. Autour de Baudelaire. P. 42 («Виктор Гюго и Бодлер») [3145].

[d 5, 6]

Максим Леруа в своей книге «Первые французские друзья Вагнера» (Maxime Leroy. Premiers amis français de Wagner [3146]) объясняет, что революционный момент сыграл важную роль в обращении Бодлера к Вагнеру; действительно, вокруг произведений Вагнера собралась антифеодальная фронда. То, что в его операх отсутствовал балет, поклонников оперы возмутило.

[d 5, 7]

Из статьи Бодлера о Пьере Дюпоне: «Мы столько лет ждали сильной и правдивой поэзии! Невозможно, к какой бы партии мы ни принадлежали, какие бы предрассудки мы ни питали, остаться равнодушным перед зрелищем этого болезненного множества людей, дышащих пылью цехов, глотающих хлопок, пропитанных белыми белилами, ртутью и всеми ядами, необходимыми для создания шедевров, проводящего ночь среди паразитов, в глубине кварталов, где самые скромные и величайшие добродетели гнездятся рядом с самыми закоренелыми пороками и отрыжками каторги; этого вздыхающего и томящегося множества людей, которому земля обязана своими чудесами; которое чувствует, что в его жилах течет ярко-красная и властная кровь, которое бросает долгий, исполненный печали взгляд на солнце и тени больших парков и которое ради утешения и удобства без конца повторяет свой спасительный припев: Возлюбим друг друга!.. Наступит время, когда звуки этой рабочей „Марсельезы“ будут циркулировать, как масонские указания, когда всякий изгнанник, обездоленный, затерявшийся путешественник – либо под испепеляющими небесами тропиков, либо в снежной пустыне, – услышав, как эта сильная мелодия звучит в воздухе, наполняя его родным благоуханием:

Пропел петух, и мы, дрожа,

В потемках лампу зажигаем,

Чуть рассвело – за полгроша

Угрюмо в кузницу шагаем.

Должны мы бить, ковать и гнуть,

Забыть про отдых, про усталость.

Пройдет и завтра как-нибудь,

Наголодаемся под старость [3147] —

сможет сказать: „Мне нечего бояться, я во Франции!“». – О «Песне рабочих»: «Когда я услышал этот восхитительный крик страдания и меланхолии, я был восхищен и растроган». Цит. по: ibid. P. 51–53, 51.

[d 5а, 1]

О Викторе Гюго: «Он поместил избирательные урны на вращающиеся столы». Edmond Jaloux. L’homme du XIX siècle. P. 3 [3148].

[d 5а, 2]

«Эжен Сю <…> напоминал Шиллера не только своей тягой ко всему криминальному, бульварному, к черно-белой обрисовке героев, но и своей этической и социальной тенденциозностью <…>. Бальзак и Гюго видели в нем конкурента». Egon Friedell. Kulturgeschichte der Neuzeit. S. 149 [3149]. Приезжие иностранцы, например Релльштаб, разыскивали улицу Фев, на которой начиналось действие «Парижских тайн».

[d 5а, 3]

О Викторе Гюго: «Этого античного, этого единственного в своем роде гения, этого единственного в своем роде язычника изводил двойник-политикан: политикан от политики, который обратил его демократом, политикан от литературы, который обратил его романтиком. Этот гений был развращен своими талантами». Charles Péguy. Œuvres complètes. 1873–1914. Œuvres de prose. P. 383 («Виктор Мари, граф Гюго») [3150].

[d 6, 1]

По поводу Виктора Гюго: «Бодлер верил в сосуществование гениальности и глупости». Louis Barthou. Autour de Baudelaire. P. 44 [3151] («Виктор Гюго и Бодлер»). Подобным образом перед запланированным банкетом, посвященным трехсотлетию со дня рождения Шекспира (23 апреля 1864 года), он высказывается о книге Виктора Гюго о Шекспире, что она, как все его книги, «исполнена красоты и благоглупостей и, возможно, опечалит его самых искренних почитателей». Ibid. P. 50. К тому же: «У Гюго, как истинного жреца, чело клонится долу,