Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Маурицио Беттини

супруги находятся в Трое? Ранее предполагалось, что на этот эпизод повлияло механическое использование сказочного мотива: человека, который знал голоса животных и особенно птиц и мог им подражать[159]. Однако эта способность не похожа на ту, что продемонстрировала Елена: она имитировала голоса других женщин, а не животных. Кроме того, загадка этого эпизода не в способности подражать, которую можно легко приписать персонажу, а в том, что Елена имитирует то, чего не знает, не говоря уже об эффекте, произведенном на слушателей.

Более удовлетворительное объяснение можно предложить, исходя из несколько иного буквального толкования. Глагол, использованный для определения действия Елены (isko), не обозначает собственно действие имитации, у Гомера он, скорее, означает «делать подобным» или «казаться похожим», отсюда и идея подражания и подмены. Глагол с тем же значением использовался, например, Патроклом, когда он попросил доспехи у Ахилла, чтобы надеть их: он утверждал, что так троянцы, «посчитав меня равным тебе» (eme soi iskontes), покинут поле битвы[160]. То есть они, обманутые надетым доспехом героя, примут Патрокла за Ахилла. В процитированных отрывках глагол, по-видимому, описывает происходящее с точки зрения слушателя, который на основе внешних признаков посчитает один субъект за другой. Если использовать эту интерпретацию глагола и для отрывков из «Одиссеи», можно понять, что Елена изменила собственный голос так, что каждый воин воспринимал его похожим на голос собственной супруги.

Остается объяснить, как один и тот же голос, хоть и измененный, мог восприниматься ахейцами как принадлежащий разным людям (каждым – как голос своей жены), но в отрывке нет дополнительных объяснений. Он описывает не способ, которым Елена это осуществила, а только воздействие голоса на присутствующих. Учитывая все вышесказанное, можно сделать естественный вывод и приписать измененному голосу сильнейшее очарование, так что каждый из ахейцев мог принять голос Елены за свою супругу. С другой стороны, то, что голос Елены обладал неотразимой прелестью для слушателя, следует из самого рассказа, поскольку ахейцы, спрятавшиеся в коне, в той или иной степени были взволнованы: они потеряли контроль над собой и отчаянно пытались ответить, как если бы их супруги действительно находились на троянской равнине. Ахейские воины испытали в этом случае обольстительную силу персонажа, которая не ограничивается внешностью. Если принять подобное толкование, то рассказанный Менелаем эпизод похож на случай с сиренами[161]. Завороженные их пением, моряки забыли своих жен и детей, забыв, где находятся на самом деле, как это случилось с ахейцами, спрятавшимися в коне: они безрассудно попытались достигнуть острова, откуда доносились голоса, идя навстречу неминуемой смерти.

Нет сомнений, что Елена, как действующее лицо этого эпизода, все еще связана с троянской стороной. Ее вмешательство чуть не погубило план Одиссея в самый рискованный момент. Это противоречит характеру персонажа, выведенному в «Илиаде» и других отрывках «Одиссеи», также неубедительно выглядят и попытки объяснить это несоответствие[162]. Менелай, который рассказывает этот случай, небезосновательно делает акцент на таком поведении супруги, впрочем не предлагая исчерпывающего объяснения: он думал о вмешательстве некоего божества (daimon), которое хотело помочь троянцам. Учитывая обстоятельства, на которые ссылается история, можно также предположить, что Менелай намеренно противопоставляет рассказу Елены (которая собиралась подтвердить свою верность грекам еще до окончания войны) случай, доказывающий обратное. Но, возможно, это несколько надуманная трактовка. По сути, оба рассказа естественно сходятся не на образе Елены, а на Одиссее. В остальном они следуют традиции, хотя в этом случае согласование выглядит не особо удачным.

В поэмах эпического цикла образ Елены играет большую роль, чем в «Илиаде» и «Одиссее». Там рассказывается о наиболее важных событиях окончания войны, что увеличивает значимость этого персонажа. К сожалению, эти поэмы нам известны лишь в кратком изложении Прокла, сохранившемся в «Библиотеке» Фотия, и в нескольких других фрагментах. Тем не менее мы не можем обойти вниманием эти свидетельства, поскольку наряду с Гомером они внесли важный вклад в последующую историю мифа.

После смерти Париса, павшего от руки Филоктета, Елена вышла замуж третий раз, за брата Гектора и самого Париса Деифоба, который на заключительном этапе войны взял на себя роль нового главы троянского войска. Эти факты излагались в «Малой Илиаде» Лесха[163]. Прежде чем жениться на Елене, Деифоб был вынужден побороться с другим претендентом – Геленом, его старшим братом[164]. Персонаж хорошо известен по «Илиаде», где он выступает в важной роли предсказателя и советника Гектора. Новый брак Елены не упоминается в поэмах Гомера, но предполагается как минимум двумя отрывками из «Одиссеи»[165]. В эллинистическую эпоху Аристарх подверг сомнению подобное толкование. Он полагал, что, по версии Гомера, Деифобу была поручена всего лишь опека над Еленой[166]. Однако маловероятно, чтобы после смерти Париса она оставалась вдовой до падения Трои. Даже в этих обстоятельствах Елена была вынуждена сыграть созвучную ей роль женщины, сеющей раздоры среди претендентов на ее руку. Новый брак был кратким и несчастливым. По рассказу Демодока в «Одиссее», в ночь падения Трои наибольшее сопротивление оказали как раз во дворце Деифоба[167]. Нападение вели Одиссей и Менелай. К сожалению, нам неизвестны подробности этой версии: наиболее правдоподобно, что первый был провожатым, поскольку знал город и, в частности, различные дома Елены, где его принимали; участие второго же объяснялось гневом против троянцев и личной заинтересованностью вернуть свою жену. Наиболее древнее изображение смерти Деифоба можно увидеть на фрагменте вазы Миконоса, относящейся к первой половине VII века и украшенной картинами взятия Трои. Персонаж в своих доспехах представлен в момент падения; он уже надел шлем, но не взял щит, и меч еще в ножнах[168]. Характерная рана на шее свидетельствует о насильственной смерти, а тот факт, что он не успел полностью надеть снаряжение, указывает на то, что ему пришлось отражать неожиданное нападение.

Встреча Елены и Менелая в ночь завоевания Трои была подробно рассказана как минимум в двух поэмах эпического цикла: «Разрушение Илиона» Арктина Милетского, вероятно, созданное в конце VIII века до н. э., и уже упоминавшаяся «Малая Илиада» Лесха[169]. О первой версии мы не знаем практически ничего, но до нас дошли некоторые элементы интерпретации Лесха – поэта, который любил украшать повествование фантастическими деталями. Менелай приближался к супруге с намерением убить ее, но, увидев обнаженную грудь женщины, выронил меч и примирился с ней[170]. Этот вариант, который в прошлом считался слишком современным, чтобы приписать его архаическому поэту, подтвердился в изображении на уже упомянутой вазе Миконоса[171]. Его также воспроизвел в своей поэзии Ивик, а позже подхватили Еврипид и Аристофан[172].

В «Разрушении Илиона» Стесихора эпизод был рассказан несколько в другой