Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Маурицио Беттини

из установок трагедии Эсхила, должны найти соответствие в человеческом мире. То есть Эсхил дистанцировался от распространенного в архаический период и все еще действующего в «Истории» Геродота положения, согласно которому великое процветание может вызвать без какой-либо явной причины великие несчастья. Этому противопоставляется идея, в соответствии с которой одно злодейство может породить множество других, во всем похожих на первое[195]. Помимо осознания героями своих действий, в ходе событий и смене поколений свершилось и божественное правосудие. Такое значимое событие, как Троянская война, которая исследуется с момента возникновения и во время развития, становится идеальной возможностью пересмотреть основанный на этих историях миф: этому посвящена вся трилогия «Орестея». Пусть Елена не является персонажем этой трагедии, но по ходу всего повествования о ней постоянно упоминают, когда речь заходит о причинах нынешних несчастий.

Как и для Гомера, для Эсхила главным виновным в развязывании Троянской войны становится Парис, который разрушает не только свою жизнь, но и весь город. Если смотреть с этой точки зрения, поход греков должен восстановить нарушенный принцип справедливости; таким образом, Атриды могут сказать, что были посланы Зевсом, «защитником гостеприимцев» (xenios), «из-за женщины со множеством мужей», чтобы восстановить справедливость[196]. Однако Елена изображается не только как оспариваемый объект, как у Гомера, и Парис не единственный виновник. Решив добровольно покинуть дом Менелая, она полностью берет на себя ответственность за войну (ст. 404–408). Как и у Гомера, ее имя вызывает ассоциации с разрушением и смертью, но в отличие от Гомера ее вовлечение предполагает личную ответственность. В этом смысле весьма значительна постоянная этимологическая игра, основанная на имени женщины. Елена (Helene) описывается как «разрушительница кораблей» (helenaus), а также мужчин (helandros) и городов (heleptolis)[197]. Имя не только упоминается в связи с горестными событиями, произошедшими из-за нее, но и отражает саму природу персонажа. Между именем и объектом устанавливается точное соответствие, как будто тот, кто выбрал для нее имя, знал уготованное ей будущее (ст. 681–685). В «Агамемноне» уже нет того напряжения, встречаемого у Гомера, между именем женщины, которое само по себе вызывает воспоминания о войне в ее самых отвратительных проявлениях, и реальным персонажем, бессильным перед столькими несчастьями. У Эсхила полное соответствие между именем, личными качествами и результатом действий Елены придает ей практически демонические черты, которые сближают ее с сестрой Клитемнестрой[198]. Эти характеристики героини эффектно упоминаются в диалоге между хором и Клитемнестрой после смерти Агамемнона:

 О Елена, виновница нашей беды!Сколько душ, о, какое же множество душТы одна погубила у Трои!А сегодня вражда, что супругу на казньПоселилась однажды в печальном дому,Расцвела несмываемой кровью[199][200].  

Стоит отметить, что здесь устанавливается прямая связь между, казалось бы, далекими событиями, которые, однако, следует воспринимать в их последовательной логике. Смерть царя становится решающим доказательством вины Елены. В других отрывках подчеркивается, что зловещая двойственность персонажа не в том, что она таит в себе противоречивые чувства, а только в том, что она прячет собственное коварство под внешней благонадежностью:

 Вот так же она в Илион пришла:Моря затихшего безмятежней,Сокровищ краше, мила, скромна,Очам плененным – сладкая рана,Сердцу – цветок любви томящий.Как обманула, как изменила,Какой бедой обратила брак!На слезы и скорбь дочерям Приама,По воле Зевса-гостеприимцаВ облике молодой невестыВошла Эриния злая в Трою[201].  

Прибытие Елены в Трою сопровождалось почти радостной безмятежностью, охватившей весь город. Ее красота, очарование ее глаз могли вызвать смятение, но обычно именно это сопутствует естественному зарождению любовного желания. А затем произошло внезапное превращение (ст. 744, где глагол paraklino описывает изменения как опасное отклонение): персонаж изменил свою природу, ее свадьба окончилась гибелью. Из любимой супруги она превратилась в роковую спутницу, которая обрушилась на род Приама, как мстительный дух, посланный Зевсом; таким образом, она приняла облик Эринии на службе верховного божества – гаранта правосудия. Здесь мы обнаруживаем типичную для Эсхила установку: пока люди преследуют собственные цели, осуществляется также божественное правосудие, превосходящее личные интересы и являющееся частью замысла верховного божества Олимпа. Елена стала, таким образом, инструментом в руках Зевса, который использовал ее, чтобы наказать Париса за проступок, так же как в начале драмы поход Атридов был представлен как воля Зевса – защитника гостеприимцев. Принимая роль Эринии, Елена присваивает себе и функции божеств, ответственных за восстановление нарушенной справедливости, но также приобретает и черты этих ужасающих фигур. Клитемнестра может утверждать, что напрасно обращать свой гнев на Елену как на «мужегубицу» (ст. 1465). Действительно, вызванные ею страдания неизбежны, поскольку стали естественным следствием совершенных грехов.

К ужасу, который сопровождает ее фигуру, потому что она стала причиной разрушений и бедствий (здесь мы находим черты гомеровской Елены), добавляется страх, который героиня вызывает в качестве Эринии, призванной восстановить попранную справедливость. Несмотря на эти зловещие свойства, она сохранила, однако, красоту и силу неотразимой привлекательности. В первом стасиме этот аспект ярко проявляется в воспоминаниях Аргосских старцев, которые описывают момент, когда Менелай, возвратившись в Спарту, обнаружил отсутствие жены:

 Согражданам оставила красавицаЩитов бряцанье, копий стук да корабли морские,А Трое гибель понесла в приданое.Походкой легкой выйдя из ворот,Умчалась прочь преступница. Вопили,Предсказывали беды домочадцы:Увы, увы, о дом, о дом царей,О бедное, поруганное ложе!Не проронив упрека, обесславленный,В молчанье горестном сидит супруг.И кажется, что домом призрак правит,Скорбящий о беглянке.Изваяний прекрасныхВид ему ненавистен.Если скрылась услада глаз,Что дары Афродиты?Виденья сна, обманчивые, льстивые,Соблазны сладкие сулят, тоской томят напрасной,Рука спешит к пленительному призраку,Но тщетно: легкий улетает сон,И милый облик, спутник она крылатый,Испуганною птицей улетает[202].  

Увидев, что жена внезапно исчезла, Менелай отказывается признать новое положение. Его терзает мучительная тоска по сбежавшей за море супруге. Следующее затем смятение порождает образы, похожие на сновидения. На самом деле это не сны, а, скорее, видения наяву, которые выражают желание более недоступного. Описание действенно тем, что предано в объективных терминах через ряд образов, управляющих сознанием Менелая и приобретающих двойственное значение. Отказываясь принять отсутствие Елены, Менелай сначала думает, что домом правит призрак (ст. 415); но из статуй, присутствующих во дворце, которые своими гармоничными формами должны напоминать о присутствии супруги (ст. 416: eumorphon de kolosson)[203], теперь исчезла вся красота: орбиты глазниц пусты и не вызывают никакого желания любви (ст. 417–419)[204]. Герой воспроизводит в образах воспоминание и жажду возлюбленной, в то же время осознание потери уже овладело им, и поэтому эти фигуры, ставшие ненавистными, лишены всякого интереса: поскольку в них он видел лик любимой, то теперь отвергает красоту (ст. 417: charis), их отличавшую, ведь у них нет зрачков.