Миф о Елене Троянской. Женщина, которая 3000 лет сводит с ума человечество - Маурицио Беттини

 На диво был красив мой сын, вот умТвой, женщина, и сделался Кипридой,Его узрев. Слепая страсть у насТак и слывет безумной Афродитой[210].Он золотом убора и красойСвоей одежды варварской в тебеЛюбовь зажег[211].  

Эти утверждения, естественно, можно воспринять как пылкую защиту матери, которая наблюдала, как ее собственный сын совершает роковой выбор, но это было бы упрощенное толкование. Здесь сравниваются не психология различных персонажей и не условия, в которых был сделан выбор, но, скорее, различные интерпретации событий, в которых они лично участвовали. Например, примечательно, что в речи Гекубы божество сводится к простому выражению естественных склонностей человека: Афродита, к которой взывает Елена, представляет собой не что иное, как состояние ума, охваченного любовным желанием; божество не годится для оправдания поведения, истинные причины которого находились в сознании (nous) субъекта[212]. Это мнение существенно отличается от эпической версии, которая предписывала Афродите способности глубоко влиять на выбор людей, а также от версии Сапфо, для которой зарождение любовного чувства неотделимо от божественного присутствия. Согласно словам Гекубы, Афродита – не внешняя сила, сопротивляться которой бесполезно, а только «глупость, безрассудство» (aphrosyne). Если Елена хочет оправдать свое поведение, то она должна рационально аргументировать свои решения, не перекладывая ответственность на внешние силы, людей или богов. Прочие аргументы Гекубы связаны с этим основным положением. Причины, которые побудили Елену оставить Менелая, полностью человеческие и характеризуют ее моральные качества: к любовной страсти прибавилась жажда богатства и роскоши, которую Елена не могла удовлетворить в доме мужа. Доказательством этому служит то, что, когда Гекуба советовала ей покинуть Трою и предлагала свою помощь в побеге, Елена всегда отвечала безусловным отказом и предпочитала остаться в Трое, где ей позволяли надменно себя вести и где можно было наслаждаться заботой троянцев (ст. 1016–1021). Здесь мы узнаем еще один элемент, позволяющий охарактеризовать женскую anaideia и уже упомянутый в предыдущей главе.

Эта трагедия Еврипида показывает нам совершенно нового персонажа, лишенного каких бы то ни было героических черт. Описание ее характера сводится в основном к словам Гекубы. Защита Елены, хоть и достаточно осторожная, не дает нам альтернативного объяснения, как иногда предполагалось. Она только апеллирует к естественной «слабости» женщины и традиционной религиозности – оба этих элемента присутствуют в древней версии, на основе которой построена драма, но они больше не являются исчерпывающим объяснением. Неслучайно Менелай, выслушав обе стороны, безоговорочно присоединяется к аргументации Гекубы (ст. 1036–1041). Чтобы вновь завоевать супруга, еврипидовская Елена располагает не действенными доводами, а двусмысленными средствами соблазнения, впервые выведенными здесь на сцену. Что формирует из еврипидовского персонажа новую женщину, ту, которая, осознавая собственную красоту и очарование, действует осторожно, каждый раз пытаясь заполучить наибольшую выгоду. Когда она показывается Менелаю, чтобы вновь завоевать его благосклонность, она, не смущаясь, наряжается неподобающим образом и бесстыдно смотрит в лицо супруга (ст. 1022–1024). Если даже, как ее упрекает Гекуба, она склонна свободно следовать своему выбору в любви, Елена все равно никогда не проявляет глубокой вовлеченности. Поверхностный интерес к Парису проявляется в той легкости, с которой она хвалит Менелая в его присутствии, как только тот добился какого-то успеха. Елена из «Троянок» не тот персонаж, который поддается страстям; скорее, она относится к тому типу женщин, которые способны намеренно и безнаказанно пользоваться собственными чарами[213]. Хотя и потакая своим наклонностям, она предусмотрительно каждый раз примыкает к тому, кто может дать ей желаемое. Менелай после речи Гекубы готов отдать ее ахейцам, чтобы они побили ее камнями, но после повторной просьбы о прощении откладывает решение и приказывает отвести женщину на корабль. Напрасно Гекуба настойчиво просит немедленного вердикта. Афинские зрители прекрасно знали, что отсрочка приведет к будущему примирению[214]. Изречение, которым Гекуба прощается с Менелаем – «Неизлечим любовник» (ст. 1051), – показывает ее предчувствие, что он может изменить свое решение после соблазнения. Солидарность, которая на мгновение установилась между Гекубой и Менелаем, пострадавших от одних и тех же событий (ст. 894), вскоре исчезнет. Над принципами справедливости и заслуженного наказания возобладает не сила вновь приобретенной привязанности (ничто в трагедии не указывает на искреннее раскаяние Елены), а только на вновь возникшее влечение Менелая к супруге, которое никогда не исчезало, несмотря на долгую разлуку и горести войны.

Схожую установку мы находим в «Оресте» – трагедии, поставленной в 408 году до н. э. Действие переносит нас в следующий момент истории. Елена уже примирилась с Менелаем и заняла свое место рядом с ним. По возвращении из Трои они прибыли в порт Навплия, а оттуда собираются отправиться в Аргос – город, где возвышается царский дворец Агамемнона. Елена, которая приплыла раньше, только что узнала о смерти сестры Клитемнестры, произошедшей несколько дней назад[215]. С самого начала драмы Елена чувствует гнев и ненависть горожан, поэтому Менелай, опасаясь, что на нее нападет отец какого-нибудь из павших в Трое воинов, решает, что ей нужно въехать в город ночью (ст. 56–60). Особенно важен в контексте характера персонажа диалог с Электрой, завершающий пролог. Елена хотела бы отправиться на могилу сестры, чтобы совершить ритуальные подношения, но боится встретить по дороге родственников павших. Электра не может помочь ей, потому что она тоже участвовала в убийстве Клитемнестры. В итоге к могиле пойдет Гермиона, ее дочь от Менелая, которой Елена передает прядь волос. Электра, присутствующая при этой сцене, отмечает, как аккуратно женщина отрезает прядь, ограничившись только кончиками, чтобы не обезобразить красоту лица:

 О, сколько зла в тебе, природа смертных!Иль столько ж благ ты избранным даришь?Вы видели, красу оберегая,Волос ее едва коснулся нож.О, ты все та же, женщина!.. Но богиТебе отплатят, верю, за меня,И за него (указывая на Ореста), и за Элладу[216][217].  

К беспринципности, проявленной в «Троянках», добавляется естественное безразличие (хотя никогда открыто не показываемое) к тяжким событиям, в которые были вовлечены другие члены семьи. В показанной трудной ситуации ее мысли не отличаются от повседневных и вращаются вокруг ее персоны. За долгий период, проведенный в Трое, Елена приобрела такие восточные привычки, как использование зеркал и благовоний, в чем ей помогали фригийские рабыни, увезенные после разрушения города (ст. 1112 и далее); они также находятся во дворце в Аргосе с поручением обмахивать ее опахалом по восточному обычаю (ст. 1426–1430). Елена демонстрирует, что она предпочитает обычаи, отличные от ее родных (Греция слишком мала для ее требований)[218], а Менелай, который в «Оресте» изображен слабым, позволяющим событиям вести его, вместо того чтобы самому вмешиваться в них; он просто