Собрание сочинений. Том 4. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России 1719–1728 гг. - Евгений Викторович Анисимов

«выбивали» беглецов из вотчин, предоставляя их самим себе. Как объяснял в 1724 г. в Костромской канцелярии один из беглых – помещичий крестьянин В. Семенов, живший в бегах в Суздальской провинции, – крестьяне того села, где он жил много лет, «выслали ево вон и сказали ему, что де ныне указом е. и. в. запрещено пришлых де людей держать»332. Другой «шатающийся» человек В. Голубев из Арзамасского уезда писал в 1723 г. в доношении в канцелярию свидетельства, что «в оном селе… крестьяня без объявления у свидетельства жить меня нигде не пущают и держать не смеют»333.

Обобщая подобные факты, ревизор А. Н. Вельяминов сообщал в Сенат: «…из дворцовых и монастырских вотчин управители и вотчинники беглых людей и крестьян на прежние жилища не отвозят, но высылают их ис тех вотчин вон, обобрав всякие их пожитки и хлеб, и те высланные в прежние свои жилища не идут, а идут… в украиные города». Ревизор Алатырской провинции в своем доношении объясняет явку беглых «собой» тем, что приказчики и управители беглых крестьян, «не отвозя на прежние жилища, высылают самих» и крестьяне, «бродя по разным местам, являются в концелярии у нас»334.

Рассматривая эти факты, необходимо учесть, что не каждый крестьянин, зачастую обремененный семьей, мог бежать в Сибирь, на Дон или за границу. Не каждый беглец и хотел туда попасть. Как известно, огромное число беглых оседало во внутренних районах страны, в дворцовых, синодальных, помещичьих владениях, на государственных землях. Здесь беглые обзаводились семьями, родней, обустраивались, тянули тягло «в равенстве» с другими крестьянами – одним словом, «прирастали» к новым местам. Свидетельство наиболее болезненно ударило именно по таким крестьянам. Для них как своз к прежнему владельцу, так и сгон был настоящим бедствием. Тут уместно привести свидетельство ревизора Ф. Чекина, писавшего в своем доношении о нерациональности вывоза беглых черносошных крестьян, потому что «в прежних местах, откуда они вышли, дворов и пристанища никакова нет и завесть им как дворовым строением и пашнею вскорости будет невозможно». Чекин добавлял, как бы такими действиями «не учинить вдвое пустоты»335. Вывод Чекина с полным основанием можно распространить и на беглых владельческих крестьян. Будучи «выбиты» из вотчин, где они жили нередко десятилетия, такие крестьяне вместе с семьями долго «скитались меж дворы» по деревням, а потом часто возвращались вновь на места, где они жили в бегах, или шли прямо в канцелярию свидетельства. Попав в канцелярию, беглый подвергался допросу (иногда «с пристрастием», под пыткой). Хотя единого формуляра допроса беглых не существовало, вопросы, задаваемые беглому, в целом были стереотипны. Он должен был назвать, «чей он сын, чей крестьянин или дворовой человек, которой провинцыи, чьих сел и деревень», а также указать возраст, сообщить, когда бежал, за кем жил в бегах. Особо пристрастно ревизоры допрашивали о том, внесен ли был беглый в подушные сказки в тех местах, где он жил в бегах. Наконец, беглого спрашивали: «…на воровствах на разбоях, также в оддаче драгунех, солдатех, где не бывал ли и из показанных чинов кого не знаешь ли?» Нередко устраивались очные ставки, велись допросы лиц, знавших подследственного336.

Кроме того, в те провинции и уезды, откуда пришли или были приведены беглые, приказывалось «для подлинного доказательства послать промемории, велеть тех держателей, за кем они жили, допросить: подлинно ли в бегах жили и в поданных скасках за ними они писаны или не писаны, и буде которые писаны, чтоб оных выключить»337. Переписка канцелярий о беглых весьма широко представлена в фонде 350 ЦГАДА338.

Материалы канцелярий свидетельства позволяют выделить два основных условия, соблюдение которых было необходимо для возвращения беглецов. Крестьянин возвращался помещику, если «не отпирался» от него339 и если помещик при иске предъявлял на данного крестьянина «крепость» – документ, подтверждающий его права на беглеца. Второе условие было обязательным и в общем-то решающим. Когда же по вопросу о владении беглого возникала тяжба, то в роли арбитра канцелярия свидетельства не выступала, а отсылала дело и крестьянина в надворный суд, где истец и ответчик должны были «положить крепости» на беглеца340. «Крепостью» чаще всего служила выписка из писцовых, переписных или отказных книг341. Ссылка на то, что привезенные беглые помещику «некрепки… и ни в каких де крепостях и в писцовых книгах во оной деревне… не писаны», являлась достаточным основанием для «отвода» нежелательного помещику или общине лица342. Вывоз беглого осуществлял держатель на свои средства. Он предоставлял провожатого, подводу, «кормовые деньги», выплачивал «с отвоза» пошлину. В канцелярии свидетельства провожатый получал паспорт, в котором указывалось, кто, кем и куда вывозился, а также содержалась просьба «по городам и по заставам, команду имеющим, а по селам и деревням прикащиком и старостам о пропуске оного крестьянина с товарищи учинить по е. и. в. указу»343. С держателя бралась подписка «в поставке пришлых крестьян на прежние жилища». По возвращении провожатый должен был представить расписку-квитанцию от владельца беглого в его приеме. Одновременно с отправлением беглого из канцелярии отвоза в канцелярию приема посылалась «для ведома» премория с извещением об отвозе беглого344. Сам же беглый, перед тем как отправиться в путь, согласно указу 1721 г., наказывался кнутом. Разумеется, исполняя законы о вывозе беглых, ревизоры не останавливались перед разлучением членов семей, раздавая их прежним владельцам345.

Как известно, закон предусматривал выплату «зажилых», или «пожилых», денег, являвшихся формой штрафа за прием и держание беглого. Нужно отметить, что реализация нормы указов доставляла немало хлопот ревизорам. Держатели беглых, высылая чужих крестьян, затягивали с выплатой «зажилого», жалуясь на «бедность», «разорение и пустоту» и т. д. Подавали они и челобитные с просьбой об отмене или отсрочке выплаты штрафов346. Заваленные многочисленными делами по свидетельству душ, ревизоры мало обращали внимании на дела о беглых, отсылая челобитчиков в надворный суд. Так, например, дело о детях беглой вдовы из Нижегородского уезда заканчивается такой резолюцией ревизора: «…а о зажилых деньгах и о вывозе за женку вотчины Урусова крестьяном Рождественского монастыря со крестьяны (Урусова. – Е. А.) ведатца судом, где надлежит»347.

По закону «зажилые» деньги были обязаны выплачивать держатели беглых и в невладельческих вотчинах. В начале 1723 г. С. А. Салтыков сообщал в Сенат, что в некоторых дворцовых селах обнаружено такое количество беглых помещичьих и иных крестьян, что они составляют нередко «не токмо половину», но и целые села. Петр наложил на доношение ревизора резолюцию, направленную на усиление борьбы с укрывательством беглых в дворцовых владениях: «Где целые села или где половина или треть (беглых. – Е. А.), тех отдавать помещиком, а землями, а где меньше, велеть развозить, как и протчих»348.

Несомненно, решение царя могло только приветствоваться помещиками, получившими во владение своих беглых и освоенные ими дворцовые земли. Вот конкретный пример. Из Костромской канцелярии в Алатырскую была послана премория, в которой сообщалось, что от помещика И. С. Рославлева бежали крестьяне и поселились в дворцовом ясачном селе Бутырки Алатырского уезда. По челобитной Рославлева, крестьян необходимо было вывезти в Кострому. С. А. Салтыков, рассмотрев дело, постановил: беглых Рославлева не высылать и из оклада по с. Бутырки не исключать «того ради, что велено, ежели пришлые в дворцовых селех и деревнях монастырских и помещичьих крестьян явитца половина или треть, тех не отвозить, а отдавать помещиком з землями»349. Так Рославлев получил вотчину в Алатырском уезде.

На протяжении всей реформы правительство неоднократно подтверждало обязательность вывоза крестьян, особенно владельческих. Более гибко правительство подошло к вопросу о вывозе черносошных и дворцовых крестьян. В марте 1723 г. Чекин донес Петру, что при