Собрание сочинений. Том 4. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России 1719–1728 гг. - Евгений Викторович Анисимов

свидетельстве черносошных деревень обнаружены беглые «тех же провинцей других городов черносошные ж крестьяне, которые… вышли ис тех мест лет по дватцати и больши, а в прежних их жилищах пашенные их земли проданы, а у других лежат в пустее, а ныне живут в черносошных же е. и. в. деревнях тех провинцей, купя пашенные земли, своими домами и платят всякие платежи с миром, и в подушных скасках написаны». По мнению Чекина, вывоз таких крестьян приведет лишь к их разорению и убыткам в сборах налогов. 7 апреля 1723 г. Петр, учтя это обстоятельство, распорядился таких черносошных крестьян «писать тут, где они ныне живут»350. Подобным же образом поступали с дворцовыми и ясачными крестьянами, перешедшими на другие дворцовые и ясачные земли, и с однодворцами, поселившимися на дворцовых землях351.

Было бы ошибкой полагать, что вывоз крестьян всегда проходил по установленному указами порядку. Нередко подлежащие вывозу крестьяне (как отмечалось, например, в одном из доношений, полученных из Нижегородской губернии), «слыша об отвозе их и… убоясь, день или два спустя бежали незнаемо куда»352. Ревизор той же губернии С. А. Салтыков доносил в Сенат в 1724 г., что при свидетельстве «явилось» немало деревень, которые были переписаны, «а по свидетельству за безвестным крестьян побегом явились пусты». И. В. Солнцев-Засекин, сообщая об уходе беглых, живших при варницах Строгановых, писал, что все они «от отвозу собою розбежались»353. В 1724 г. царю подали челобитную бояре Д. Кантемира, в которой писали, что, когда они стали вывозить живших в их вотчинах беглых, те, «видя, что оне развозят и отдают прежним помещиком, розбежались до свидетельства и переписки». Вельяминов доносил, что при свидетельстве были обнаружены беглые, а к моменту отвоза уже «их в лицах нет»354.

Бежали крестьяне и с дороги, и с мест, куда они были вывезены. Нередко, бежав с дороги, крестьяне являлись вновь в канцелярии и просили, чтобы им «повелено» было жить «по-прежнему в тех селах», где они жили до отвоза355.

Другой ревизор – А. Чернышев из Киевской губернии – писал, что многие провожатые беглых, возвращаясь, говорят, «что оные беглые у них бежали с дороги, незнаемо куда»356. Об уходе беглых за границу сообщали из Великолуцкой провинции и особенно часто из Азовской губернии.

Летом 1723 г. А. А. Мякинин сообщал, что «при свидетельстве являются многие люди прежних служеб разночинцы, оставя свои поместья для укрывания от служеб и податей, также и многих помещиков и вотчинников люди и архиерейские и монастырские крестьяне сбежали». Мякинин считал, что все они направились на Дон: «…и то видно, что кроме Дону… уйти некуда, ибо вольности такой в Великороссийском государстве, кроме оных мест, нигде не имеетца»357. Сведения Мякинина подтверждаются и другими источниками. В 1728 г. группа помещиков Юга и Поволжья писала в своей челобитной, что в Пензенском уезде за четыре последних года поселилось «много наброднаго народа, с 5 тысяч человек, и живут в горах, и в земляных избах, и в лачугах» в верховьях Хопра. Объединившись «великим собранием» до 200 человек, ходят по уездам, «и домы многих помещиков разбивают, и села и деревни разоряют и пожигают, и самих помещиков, и жен их, и детей мучительски пытают, и огнем жгут, и ругательным смертями предают»358.

Об усилении притока беглых извещали и с Царицынской линии. В своем донесении 1724 г. в Кабинет Петра I Я. Житков, ведавший расселением украинцев по линии, писал, что в украинские слободы приходят «из великороссийского народа многие люди, которые после разорения булавинцов жили по разным городам без тягла и без окладу, а ныне их высылают по указу в старые жилища»359.

Ответной мерой правительства на возрастание бегства было усиление охраны границ. 6 марта 1723 г. сенаторы (как фиксирует это сенатский журнал) «имели разговор, и разсуждено о беглых крестьянех из Российскаго государства за границы в чюжестранные государства»360, а 8 марта появился указ в адрес Военной коллегии о необходимости укрепить пограничную стражу на западной границе, использовав для этой цели стоящие поблизости полки. Действие указа от 8 марта распространялось на Сибирь и Украину361. 26 июля 1723 г. было объявлено о предстоящем создании института пограничных комиссаров, выбранных из дворян, которые должны были разыскивать и возвращать беглых362. В августе 1723 г. на Малороссию было распространено общерусское законодательство о вывозе беглых с уплатой «пожилых» денег (чего ранее не было)363.

Войсковому атаману Дона был послан указ о немедленной высылке беглых крестьян, живших по Дону и его притокам364. Однако, учитывая напряженные отношения с Турцией, а также неоднократные и безуспешные попытки вывезти беглых с Дона, правительство все же не решилось отменить указ от 19 сентября 1722 г., предписывавший Мякинину, чтобы «в донских городках ему никого не переписывать и для того никого не посылать»365. Неоднократно, но безуспешно правительство пыталось вывезти беглых с Царицынской линии и Яика, что приводило даже к вооруженным столкновениям казаков с посланными на Яик воинскими командами366.

Несмотря на предпринятые меры, бегство продолжалось. В 1724 г. стало известно, что по всей западной границе размещен лишь один драгунский полк, «которым также заставы содержать и беглецов удержать невозможно», и на те заставы «приходят беглецы, собравшиеся многолюдством, с ружьем и с рогатины и с драгунами держат бой, яко бы неприятели»367. Сенат в категорической форме предписал Военной коллегии усилить воинские контингенты на границах, «и буде которые беглецы учнут проходить насильно, и по таким злодеев стрелять из ружья»368. Источники фиксируют, что в Сенате обсуждался даже вопрос о размещении всей армии вдоль границ, с тем чтобы создать заслон на пути беглых369.

В целом усиление бегства в первой половине 1720‑х гг. следует связать с проводившейся в это время податной реформой, в ходе которой был предпринят грандиозный по масштабам сыск беглых, что, естественно, порождало новую волну побегов как форму сопротивления властям.

Помимо открытой формы сопротивления – побега от вывоза – беглые часто прибегали к лжесвидетельству, называясь сиротами, указывая местом выхода другой уезд, а своим господином чужого помещика и т. д. Это обнаруживалось часто лишь в результате отвоза беглых в указанные ими места, когда приказчики, подобно приказчику вотчины А. М. Черкасского в Нижегородском уезде, по поводу привезенного к ним беглого заявляли: «Такова крестьянина именем и отчеством и прозвищем в вотчине господина моего нет и не бывало»370. Социальная направленность действий лжесвидетелей очевидна. Так, беглый помещичий крестьянин Л. Солодовников сообщил при допросе, «что он, Ларион, в прежнем своем роспросе показался того ж Костромского уезду вотчины Ипатьевского монастыря села Семеновского крестьянским сыном и в том роспросе он, Солодовников, сказал неправду, отбывая крестьянства от помещика своего»371. Вместе с тем среди подследственных ревизоров было, по-видимому, и немало действительных сирот, не помнящих ни своей родины, ни имен родителей. Особенно часто это касалось детей и подростков. Генерал С. А. Салтыков докладывал в Сенат, что «при том свидетельстве явились пришлые люди, которые отцов своих не показали, и чьи отцы их и они крепостные [ли] крестьяня, не знают»372.

В том же деле, откуда извлечен доклад Салтыкова, имеется весьма стереотипный «роспрос» такого беглого: «Роспрос явившегося собою человека Михайла, а чей сын, того сказать не ведает, того ради что де отца своего и матери не помнит, и где воспитан, того де не помятует же, а в памяти де своей как стал паметовать, ни у кого жительства не имел, ходил в мире Воронежской губернии в Сергацкой волости да Нижегородского уезду в разных селех и деревнях, а сего 723 году апреля 12‑го дня пришел для объявления в город Курмыш в канцелярию свидетельства душ, а в поголовных скасках нигде не написан, отроду ему 8 лет»373.