Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине - Ариэль Магнус

бы, наверное, не хотел жить при нем и никогда не вступил бы в его партию (впрочем, как и ни в какую другую). Однако я готов жить с этими противоречиями, если перонизм может предложить мне как избирателю более удачный вариант управления страной.

17. Сцены из коллективной жизни

Вернемся все же к немецким иммигрантам. Из-за ограничений на еврейскую иммиграцию – которые, стоит отметить, были обычной практикой по всей Южной Америке, – приезд евреев, не имевших llamada, то есть приглашения от родственников, часто превращался в настоящее приключение. В неопубликованных мемуарах Рольфа Бродтмана рассказывается о путешествии его отца Карла через Боливию при содействии организации, занимавшейся переправкой людей через границу – разумеется, не бесплатно: за сто долларов, что с учетом инфляции сегодня соответствовало бы примерно двум тысячам.

«Содействие» заключалось в том, что людей запирали в спальном купе поезда, следующего в Аргентину, а на границе проводник заявлял, что купе пусто и потому заперто… Однако именно в случае Карла Бродтмана операция сорвалась – предположительно из-за доноса.

Вторая попытка нелегальной миграции тем же способом, для которой ему снова пришлось зарабатывать деньги, тоже с треском провалилась. Тогда он отказался от поезда (здесь возникает вопрос, каких эмоциональных усилий стоило еврею согласиться быть запертым в вагоне поезда в те времена) и отправился к небольшому пограничному переходу. Там он подкупил молодого боливийского полицейского, который должен был помочь ему пересечь границу пешком.

Отец отрастил усы, надел одежду, не слишком похожую на немецкую, и повязал шарф вокруг головы, будто у него болели зубы. Это должно было скрыть его совсем не боливийскую внешность и одновременно объяснить, почему он не может говорить.

Вместе с «племянником» (тем самым полицейским) они ехали «на платформе грузовика, где все время приходилось держаться за канаты, которыми был закреплен груз, чтобы их не сбросило вниз на извилистой горной дороге».

Но как бы ни затрудняли евреям въезд в страну, Аргентина приняла наибольшее число евреев в мире по отношению к численности населения (после Палестины). По прибытии власти чаще всего относились к нелегальным иммигрантам снисходительно, вплоть до всеобщих амнистий: добро пожаловать на светлую сторону небрежного обращения с собственными законами!

Разумеется, на этом страх и реальная опасность преследования не заканчивались. В автобиографии «Одна ночь, одна жизнь», изданной в 1945 году на немецком языке в Буэнос-Айресе, Дорис Даубер описывает методы запугивания, применявшиеся к иммигрантам:

Однажды я получила конверт на имя, которое использовала в качестве псевдонима для переписки с матерью. В письме некий незнакомый мне доктор X. с улицы Перу сообщал, что у него есть для меня новости от матери.

Мне становится не по себе. Я осматриваю дом на улице Перу со всех сторон. Это отделение какого-то аргентинского министерства. Похоже, неопасно. Я вхожу и спрашиваю доктора X. Меня сразу проводят в его кабинет. Судя по всему, он здесь занимает довольно высокий пост.

Я представляюсь своим псевдонимом. Он сразу же рявкает на меня прусским чиновничьим тоном:

– Вы Дорис Даубер?

Я не могу это отрицать. Он делает пометку.

– Где вы живете?

Я называю улицу и номер дома, которые находятся весьма далеко от моего настоящего адреса.

– Вашу тетю зовут Кете Тетцель?

Я подтверждаю, хотя никогда в жизни не слышала о какой-то Кете Тетцель.

– Вы покинули Германию весной 1933 года. По какой причине?

– По сугубо личной. Но теперь я хотела бы задать Вам два вопроса. Во-первых: какие новости Вы хотели передать от моей матери?

– Подождите. Ах да, верно. Письмо я оставил дома. Впрочем, ничего важного – мне просто написала моя сестра. Второй вопрос?

– Почему вы задаете все эти вопросы и записываете мои ответы?

– Мои друзья интересуются вами. У меня есть еще несколько вопросов.

– …на которые я не намерена отвечать. На этом считаю нашу беседу оконченной. Всего доброго.

– До свидания. Мы еще с вами свяжемся.

Больше со мной никто не связывался.

Прибывшим из Германии не требовалось дополнительных поводов для страха: он и так не покидал их никогда. В неопубликованной книге Бродтмана на этот счет есть один эпизод. Как-то раз в государственной школе «Касто Мунита» он встретил единственного ученика, говорившего по-немецки, кроме него самого, – некоего Эрнесто Клебера, с которым позже подружился.

Я ярко запомнил нашу первую беседу, которая была весьма характерна для нашего тогдашнего положения. Я спросил у него, не еврей ли он, и, получив отрицательный ответ, сразу же сказал: «Я тоже нет». Таким образом, мы оба солгали без всякой необходимости: воспоминания о пережитом в Германии были еще слишком свежи.

Так совпало, что в той же школе училась и Лизль Штерн – уже упомянутая выше и недавно ушедшая из жизни сестра жены брата моей бабушки по отцовской линии. А может, это было не просто совпадение: школа «Касто Мунито» находилась в самом Бельграно, традиционном районе проживания немцев в Буэнос-Айресе, который лишь позже превратился в своего рода аналог Вашингтон-Хайтс в Нью-Йорке или Хэмпстеда в Лондоне – то есть в квартале с выраженным йекке-еврейским характером.

По словам Лизль, в школе было много учеников, говоривших по-немецки, и это звучит вполне правдоподобно. Возможно, йекке просто пытались скрыть знание языка, а может, они никогда не говорили по-немецки и предпочитали общаться по-испански, чтобы не слишком отставать от одноклассников из-за языковых трудностей.

Именно этот языковой барьер и стал проблемой для десятилетней девочки, которой пришлось попытать счастья в другой школе. Там она заявила, что никогда раньше не училась в Аргентине. Так ей удалось перескочить из второго класса, куда ее определили в первой школе из-за слабого знания испанского, сразу в пятый, где учились дети ее возраста. Однако она допустила ошибку, заранее рассказав о своей стратегии подруге, которая тоже оказалась слишком болтливой. Дело дошло до руководства школы, и маленькую Лизль вызвали к завучу, которая, по-видимому, усмотрела в ее поступке подтверждение своим жизненным убеждениям: «Вы, евреи, – лжецы, все до единого». Правда, завуч, видимо, не знала о том, что «предательница», не пожелавшая скрывать правду, тоже была еврейкой из Германии.

Этот небольшой, но все же травматичный опыт вряд ли был единичным: об этом можно судить по другому эпизоду, приведенному в книге Шварца о йекке в Аргентине. Рассказчик (или рассказчица) вспоминал(а), что предпочел (предпочла) бы учиться в школе Песталоцци, если бы мог(ла) повернуть время вспять, но вынужден(а) был(а) ходить в государственную школу «Насиональ Буэнос-Айрес»:

Я помню одного учителя истории, который, впервые придя в класс, велел встать всем еврейским детям; нас оказалось трое. Когда я рассказал(а) об этом отцу, он сказал, что мне следует особенно стараться по этому предмету, так же как он делал раньше в Германии: там ему приходилось учиться гораздо больше, чем его одноклассникам, чтобы получать такие же оценки – просто потому, что