Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине - Ариэль Магнус

Мои собеседники чаще всего сталкивались с антисемитскими предрассудками и неприятными инцидентами в общении с аргентинцами, а не внутри немецкой общины. Однако случалось и так, что антисемитизм вообще не воспринимался как таковой. Один из сыновей Лизль Марио Штерн на мой вопрос об антисемитских эпизодах в его юности сначала ответил категорическим отрицанием, но в ходе разговора вспомнил, как один немецкий друг в детстве пригласил его заняться греблей. «В клубе „Тевтония“? Забудь об этом», – сказала ему мать. До этого он даже не знал, что он еврей; да и с какой стати этот факт должен был лишать его удовольствия? «Я сказала ему, что евреи убили Иисуса: а как иначе было объяснить ему эту ненависть?» – рассказывала мне Лизль.

Однако ребенок все равно отказывался понимать и написал письмо в клуб «Тевтония», которое, разумеется, осталось без ответа. Затем последовало второе и даже третье письмо, после чего он наконец сдался. Интересно, что уже взрослый человек при этом не воспринимал как антисемитизм (или нечто, заслуживающее особого внимания) тот факт, что его туда не пускали – или, точнее, что еврею вообще лучше было даже не пытаться туда попасть.

Итак, можно ли было еврею вступить в клуб «Тевтония»? Мои собеседники по этому поводу придерживаются вполне однозначного мнения. Так же считает и Рональд Ньютон, автор нескольких книг и статей о немцах в Аргентине: по его словам, после 1933 года клубу даже не пришлось менять устав, поскольку евреям было изначально запрещено туда вступать. Именно поэтому, как пишет Энрике Хершкович в «Истории еврейской общины в Аргентине» (2006), и был создан клуб «Хакоаж». Хольгер Мединг, напротив, утверждает, что в клубе «Тевтония» «не существовало никаких ограничений при приеме», что объясняет, почему после войны туда смогло вступить так много немцев. При этом Мединг ссылается на свидетельство немецко-аргентинского предпринимателя по имени Антонио Адлер. Получается, там не было никаких ограничений для нацистов, или я чего-то не понял?

Чтобы развеять сомнения, я договорился о встрече в «Тевтонии», и меня связали с бывшим председателем правления, который по телефону рассказал мне свою – весьма интересную – историю иммиграции. Однако стоило мне заговорить о евреях, моего собеседника охватила странная нервозность, хотя он родился уже после войны и, следовательно, не нес никакой ответственности за устав клуба. Если верить его словам, утверждение о недопуске евреев в корне неверно: иначе клуб «Хакоаж» не подписал бы письмо, которое все гребные клубы коллективно направили Перону с просьбой вновь открыть «Тевтонию». Кроме того, один из председателей правления клуба сам был евреем, хотя предпочитал об этом не распространяться. Распалившись, мой собеседник даже попытался убедить меня, что антисемитизма не существовало и в самой Германии, ведь у Гитлера в кабинете министров якобы был еврей – Альфред Розенберг. Эта теория, к слову, была многократно опровергнута и к тому же все равно ничего не доказывала. «Говорят, историю пишут победители, но это не всегда так», – подытожил он. Несмотря на мою последующую просьбу по электронной почте, мне не предоставили ни контакты упомянутого «еврейского» сопредседателя, ни копию письма, подписанного клубом «Хакоаж». Так что теперь я задаюсь вопросом, насколько вообще могут быть полезны подобные «свидетельства» очевидцев и можно ли с такими председателями правления порекомендовать сегодня какому-нибудь йекке попытаться вступить в клуб «Тевтония».

А может, это я просто слишком чувствительный? В книге Шварца тоже встречается это странное наблюдение относительно антисемитизма. Немецкость там не только отождествляется исключительно с положительными качествами, но и создается впечатление, будто антисемитизм внутри немецкой общины вообще не играл никакой роли. За исключением эпизода в школе, эта тема почти не затрагивается на более чем трехстах страницах книги, для которой были опрошены восемьдесят респондентов и заполнено 357 анкет. Люди, которые вспоминают «старый добрый ришес»[32] и «корректный антисемитизм» в странах происхождения – то есть сдержанную неприязнь к евреям и «вежливых» антисемитов – в 80 % случаев утверждают, что в Аргентине вообще не сталкивались с антисемитизмом, тогда как остальные говорят лишь о легких формах дискриминации. При этом различие между ситуацией внутри немецкой общины и вне ее не проводится. Сам Шварц, по-видимому, исходит из того, что проблема существовала только снаружи: тот факт, что среди детей мигрантов число подобных инцидентов возрастает почти на 50 %, он объясняет «их более сильной интеграцией в аргентинское общество». Но неужели внутри немецкой общины действительно не было дискриминации, и только моей семье особенно «повезло» с соседями или при поиске работы?

Мой двоюродный дед, Ханс «Хуан» Якоби, рассказывает в своем автобиографическом романе «Изгнанные» (Expulsados, 1996), как герой, его завуалированное альтер эго, столкнулся с дискриминацией при первом же поиске работы после прибытия в Аргентину в 1940 году Не найдя объявлений о вакансиях в газете Argentinisches Tageblatt, он одолжил «другую немецкоязычную газету» – Deutsche La Plata Zeitung, где из-за бойкота объявлений, нацеленного против Argentinisches Tageblatt, публиковались предложения о работе от самых разных немецких фирм, в том числе и принадлежащих евреям. Там-то ему и удалось найти кое-какие вакансии.

На собеседовании, проходившем на немецком языке, начальник отдела кадров по фамилии Вурм («Червяк», говорящая фамилия) спросил у него, ориентируется ли он в городе. Получив отрицательный ответ, Вурм сказал, что ему не о чем беспокоиться: фирме срочно нужны немецкоговорящие сотрудники, а всему остальному научат.

– А как вас зовут? – спросил начальник.

И тогда мой двоюродный дед назвал ему свою еврейскую фамилию.

Наступила звенящая тишина. Было слышно лишь приглушенное гудение лифта. Ранее доброжелательный Вурм изменился в лице и спросил, как давно Кляйнман [на самом деле это сам Якоби] находится в Аргентине.

– Десять дней, – запинаясь, ответил Вальтер [Ханс], потому что сразу заметил перемену.

Последний вопрос Вурм процедил сквозь зубы и сам же на него ответил:

– Ах, так ты, стало быть, еврей? Евреев мы на работу не берем.

Такова была общая линия поведения в период национал-социализма, причем она наносила ущерб не только евреям, но и немецким служащим, которые были вынуждены отдавать часть своей зарплаты на так называемую «зимнюю помощь» через местное отделение Немецкого трудового фронта, и самим немецким компаниям, терявшим хороших сотрудников и деньги из-за требования не только не нанимать евреев, но и увольнять уже принятых. Так, например, директору банка «Дойче Юберзеише Банк» Леопольдо Левину пришлось покинуть свой пост, однако он оказался настолько незаменим, что позднее его снова наняли в качестве консультанта. После войны ситуация резко изменилась: к примеру, текстильная фабрика «Седалана» назначила директором йекке с аргентинским гражданством, чтобы избежать экспроприации.

Похожая картина наблюдалась и внутри самих фирм. Я спросил одного своего родственника, брата мужа моей тети Рут, работавшего в «Мерседес Бенц», как ему