Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине - Ариэль Магнус

все же контактировали. Даже сам Ольден – сразу после часто цитируемой фразы («разделение достигло такой степени, что находясь в одной деревне, можно забыть о существовании другой») – добавляет: «По крайней мере, до сих пор мне это удавалось», – что автоматически придает его утверждению субъективный характер.

Даже Вульффен, который в целом поддерживает эту теорию, рассказывает о Пауле «Пабло» Редле, который в 1938 году вынужден был эмигрировать из Вены в Аргентину и здесь открыл собственную мастерскую «между прочим, с помощью бывших моряков с „Графа Шпее“».

Однако существует и противоположное мнение: якобы йекке и «обычные» немцы прекрасно ладили друг с другом. Самую суровую историю на этот счет мне лично рассказал Герд Хайдеманн, журналист журнала Stern, тот самый, который «обнаружил» дневники Гитлера (поддельные). В 2003 году я брал у него интервью в его гамбургской квартире для газеты Pdgina 12. Он рассказывал о своей поездке в Южную Америку в поисках Клауса Барби и других нацистских преступников. В конце семидесятых, в сопровождении бывшего эсэсовца Зеппа Фёттерля, он прибыл в Кордобу. В городе как раз проходил какой-то уличный праздник, и они зашли в заведение, где собрались йекке (хотя обычно йекке обитали в своем собственном горном поселке Ла-Кумбресита, в сорока километрах западнее – где и моя семья, разумеется, провела не одно лето).

– Гляди-ка, – сказал мне Фёттерль, указывая на одного из них, – и этот тоже из загазованных.

А затем обратился к самому йекке:

– А сколько тебе платят пенсии из Германии?

– 1820 марок, – ответил тот, если я не ошибаюсь. Фёттерль продолжил:

– Видишь? Все загазованные теперь живут здесь.

В Буэнос-Айресе их 350 тысяч. И всем им поступает пенсия из Германии. Ну, твое здоровье!

А еврей ему в ответ:

– Твое здоровье, нацистская ты свинота!

И они выпили вместе, как закадычные друзья.

Помимо подобных эпизодов, теория «двух деревень» упускает из виду и тот факт, что хотя бы в вопросах музыки все немцы были единодушны и, если позволял бюджет, встречались в театре «Колон». Не случайно в «Истории германства в Аргентине» выделяется два музыкальных учреждения послевоенного времени, «без которых уже невозможно было представить художественную жизнь столицы»: «Коллегиум Музикум» (Collegium Musicum) и организацию «Друзья музыки» (Amigos de la musica). Обе были созданы еврейскими иммигрантами.

Такое же единодушие, разумеется, наблюдалось и в кулинарной сфере: немецкие пекарни, гастрономические магазины и кружки пива в кафе «Мюнхен» на берегу Рио-де-ла-Плата были одинаково любимы представителями обеих «деревень».

Четкое разделение между йекке и «обычными» немцами имело, однако, и свои преимущества: оно визуально сглаживало трения и расколы внутри каждой из «деревень». Ведь, конечно же, в общинах постоянно шли споры – например о том, стоит ли политизировать театр (то есть делать его более социалистическим) или он должен оставаться в первую очередь еврейским. И, как это обычно бывает в маленькой деревне, любая информация с удовольствием передавалась из уст в уста и зачастую сильно преувеличивалась.

Внутри нацистской «деревни» тоже существовали разногласия – например с подгруппой немцев из России. В трактате «Аргентина в немецкой литературе», написанном Вильгельмом Кайпером в 1941 году (то есть полностью под эгидой национал-социализма), говорится, что русские немцы «хотя и смогли сохранить унаследованную немецкую речь и нравы, но по-прежнему находятся в столь непригодном состоянии дремучего невежества», что «пока не могут рассматриваться как возможные участники германского дела». Вскоре, впрочем, нацисты принялись активно их обрабатывать, что несколько улучшило положение русских немцев внутри немецкой общины, в то время как йекке были изгнаны из «народного сообщества». Однако даже внутри этой группы находились люди, которые выступали против экстремистских позиций нацистов, особенно в вопросе дискриминации евреев.

То же самое касается и «Черного фронта» – группировки «хороших» нацистов, которые позиционировали себя как противники антисемитизма, но все равно сталкивались с сопротивлением внутри «республиканской деревни». Местное отделение «Союза республиканских фронтовиков» выступало за сотрудничество с «Черным фронтом», но газета «Другая Германия» отказалась заключать пакт с бывшими соратниками Гитлера, и пути этих организаций разошлись.

Есть одна шокирующая фраза, которую историк Рональд Ньютон приписывает первому президенту «Общества помощи немецкоязычным евреям» Альберто Кляйну: «Те, кому удалось добраться до Аргентины, были людьми с капиталом, талантом и инициативой. Это был естественный отбор. Нам достались лучшие».

Как ни странно – или, скорее, как раз показательно – похожую мысль можно прочитать и у Вильфрида фон Овена уже о другой части «деревни»:

Мой лучший друг, которого я приобрел в лице одного из редакторов, совсем недавно умер от последствий ранения, полученного на войне… Мне он особенно нравился тем, что был единственным бывшим солдатом Люфтваффе в Аргентине, который с самого начала совершенно открыто признавался, что за всю войну дослужился лишь до фельдфебеля с Крестом за военные заслуги («причем на земле», – обычно скромно добавлял он). Все остальные утверждали, что были как минимум майорами и кавалерами Рыцарского креста, но, к сожалению, их военные документы куда-то запропастились. Именно они стали прототипами одной смешной шутки, ходившей среди новых немецких иммигрантов: «Встречаются две собаки на улице Буэнос-Айреса. Одна – статная аргентинская, другая – тщедушная немецкая. Как следует обнюхав собачонку, большая собака говорит: „Ты откуда?“ „Из Германии, – отвечает та. – Но там я была сенбернаром“».

Сегодня всех аргентинских немцев объединяет одна общая черта: так называемый «бельграно-дойч» – язык, в котором, помимо прочих искажений, ко многим испанским словам приделывают немецкие окончания, а потом употребляют эти слова будто обычные латинизмы. Эти языковые особенности были настолько распространены внутри общины, что во время учебы в Германии я всегда с осторожностью использовал латинизмы, чтобы случайно не выдать мои «бельграно-немецкие» корни. Один мой товарищ из другой части «деревни» даже сказал, что только в Германии понял, насколько сильно на его немецкий повлияла жизнь в Бельграно (то есть насколько плох был тот немецкий, который он привез из дома).

Сегодня, почти столетие спустя, «деревни» в значительной степени объединились. Тем не менее различия, несмотря на сглаженные углы, по-прежнему хорошо заметны. И хотя былые обиды и неприязнь во многом ослабли, особенно среди молодежи, они все еще могут вспыхнуть с новой силой. Это зависит от самых разных факторов: воспитания, более или менее тяжелого личного опыта, знания собственной семейной истории, политических взглядов и так далее. Никто – и в этом нет никаких сомнений – не свободен от предрассудков. Особенно это касается пострадавшей стороны, чьи предрассудки, в отличие преступников, опираются еще и на судебные решения и даже приговоры.

Однако раскол, который Гитлер, конечно, не создал, но умело использовал и, возможно, навсегда закрепил в немецком обществе, может и объединять. Когда встречаются йекке и немец с нацистским прошлым (как недавно довольно зло, но точно определили потомков поколения преступников), возникает напряжение, но оно не обязательно