Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине - Ариэль Магнус

должно быть негативным. По крайней мере, сам я нахожу такое знакомство весьма интересным – когда мы догадываемся или даже знаем наверняка, что наши дедушки люто ненавидели друг друга. Ведь перед нами, представителями третьего поколения, стоит общественная задача, которая заключается, с одной стороны, в примирении, а с другой – в сохранении бдительности.

В то же время еврейская терпимость и снисходительность, которой, как уже говорилось, порой не найти даже среди некоторых йекке, а уж тем более – среди ненемецких евреев, тоже имеет свои границы. Когда я работал над этой книгой – и еще в большей степени в период написания романа об Адольфе Эйхмане, – я неожиданно для себя выяснил, насколько я сам могу быть непримиримым.

– Что бы вы сказали Эйхману если бы смогли поговорить с ним с глазу на глаз? – спросил меня студент-историк после одной из лекций в Оснабрюке.

– Я бы просто бил его, пока он не упал бы окровавленный к моим ногам и не умер, – ответил я. – Мне нечего сказать Эйхману и ему подобным.

Студент пришел в ужас. Я тоже. Мне пришлось объяснить ему, что я никогда в жизни никого не бил, хотя меня самого бивали не раз (правда, не нацисты), и что в конфликтных ситуациях, в том числе когда речь идет об общей «ксенофобии», я обычно трусливо ретируюсь, чтобы потом мужественно написать об этом в книжке. Но это чувство по отношению к нацистам все равно остается. Я бы даже не захотел сидеть за одним столом с аргентинским сыном Эйхмана, Рикардо, который преподает в Свободном университете Берлина и был единственным из сыновей, кто предпочел дистанцироваться от отца. Я немец, но меня воспитали настолько гиперчувствительным к национал-социализму и антисемитизму, что иногда я вижу их даже там, где их, возможно, нет, но где они вполне могли бы быть – и исторически даже должны были бы быть.

Случай Гила Офарима в Дрездене, пожалуй, может объяснить мою позицию, которую я отмечаю даже у некоторых немцев без еврейских корней – «отвоеванных немцев», как я иронично их называю. Немецко-еврейский музыкант Гил Офарим публично рассказал об антисемитском инциденте, что вызвало большой скандал. Шумиха поднялись еще больше, когда выяснилось, что он, предположительно, солгал и теперь должен отвечать в суде за клевету. Так обстояло дело на момент написания книги, но даже неважно, чем закончится этот процесс: я могу понять реакцию – или акцию – Офарима, пожалуй, как никто другой. До этого случая я никогда о нем не слышал; не знаю его историю; его очевидный нарциссизм мне не симпатичен, и, конечно, я считаю, что если он действительно солгал и никаких антисемитских оскорблений не было, то это невероятно глупо, отвратительно и контрпродуктивно для осмысления прошлого. И все же я его понимаю. Будь я адвокатом, я бы с удовольствием объяснил в суде его ярость. Даже если ему придется заплатить за возможную клевету – ведь это, разумеется, не лучший способ решать проблемы,– его семья, а может, и весь род, и все тогдашние носители «желтой звезды» в Германии так сильно пострадали от антисемитизма, что эту, возможно, недостойную форму мести можно по-человечески понять[35].

Мысли о мести по-прежнему глубоко сидят в нас, даже в третьем поколении, даже если евреи – особенно в Германии – иногда могут пользоваться «позитивным предубеждением», ведь автоматически освобождаются от любого подозрения в нацистском прошлом. И в Аргентине, и особенно в Германии я не раз ловил себя на том, как в моей голове рождаются идеи ложно обвинить кого-то в антисемитизме – например, когда меня раздражали бюрократические проволочки. Если человек переходит к реализации этих фантазий, то это, конечно, свидетельствует, что с ним что-то не так, но для подобных срывов все же есть уважительные причины.

Как бы то ни было, напряжение по-прежнему сохраняется – как, впрочем, и во всех деревнях, разделенных рекой посередине – и оно заметно хотя бы в том, что все постоянно вынуждены подчеркивать: никакого напряжения нет. Будучи евреем или еврейкой (йекке или нет, религиозным или нет), приходится всегда оставаться начеку: никогда не знаешь, откуда ждать следующего погрома. Время, безусловно, лечит, но принципиально ничего не меняется. Да, как говорится, все давно быльем поросло, но мы слишком хорошо знаем, как быстро исчезает зелень и проступает коричневая земля, стоит только деревянным колесам одной лишь телеги снова покатиться по старой дороге.

19. Запоздалое посвящение

29 октября 1940 года Стефан Цвейг выступил с докладом в школе «Либре» в Буэнос-Айресе. Дедушка был очевидцем этого события и сделал такую запись в дневнике:

Он заявил, что отныне дух культуры покинул Европу и призвал живущих здесь стать наследниками этой великой культуры… И вдруг я с ужасом осознал, что наша великолепная культура, взлелеянная в Европе, действительно может безвозвратно исчезнуть, если не найдутся люди, которые смогут сохранить и дальше поддерживать ее… И поэтому я составил план и постараюсь с начала следующей зимы собрать наших людей, чтобы этим заняться, – если, конечно, у меня будет время и мне не помешают финансовые трудности.

В другой своей книге я по-доброму посмеялся над наполеоновскими планами дедушки. Однако после ознакомления с историей немцев в Аргентине, о которой, как мне казалось, я и так все знал, просто будучи частью этой истории, я бы гораздо бережнее отнесся к его заметке. Альфредо Шварц в своем исследовании, посвященном йекке в Аргентине, уделяет этому особое внимание:

Еврейская община в Германии была уничтожена, но немецкое еврейство выжило в местах массовой эмиграции, таких как Буэнос-Айрес, где снова расцвела активная общинная жизнь. Приверженность родной культуре и сохранение привычного образа жизни даже в новых условиях, с которыми столкнулись эмигранты в Аргентине, помогли большинству из них преодолеть травму национал-социализма. Один из опрошенных сказал мне с некоторым торжеством: «Гитлер не смог разорвать этот симбиоз».

Йекке могли бы переехать в Онсе[36] и выучить идиш, но они остались в Бельграно и его окрестностях, где жили их земляки, продолжали говорить по-немецки и в большинстве случаев учили этому своих детей. Это географическое решение имело и свои последствия, как с несвойственной ему резкостью вынужден был отметить мой дед из-за нашей соседки-нацистки. Однако он так и не переехал – как не уехал бы и из Германии, если бы у него был выбор. Конечно, у нас остались и светлые воспоминания: папа, например, до сих пор помнит, как они делали покупки у Шлеттера – в немецком гастрономическом магазине за углом – и никогда не слышали в свой адрес ни одного обидного слова.

Таким образом, благодаря людям вроде моего деда в Буэнос-Айресе возникла уникальная маленькая