Дверь в дверь. Как нацисты и евреи оказались соседями по эмиграции в Аргентине - Ариэль Магнус

– пусть и крещеному, но все-таки йекке – работалось в компании, которая наняла Адольфа Эйхмана. Он ответил, что не испытывал никаких трудностей: «Никто же не ходил с израильским флагом наперевес, не устраивал провокаций… Я бы даже сказал, что быть евреем иногда было выгодно: к тебе относились с осторожностью».

То же самое я слышал и от Лизль Штерн, муж которой в крупном концерне «Бунге и Борн» делил кабинет с бывшим членом партии усташей. «Осторожничать должен был он, а не мой супруг, потому что в компании работало много евреев. Однажды мы даже пригласили его на ужин». Однако в то же самое время муж Лизль мог обедать в Немецком клубе только в том случае, если его приглашали на деловую встречу: в остальное время йекке были там скорее нежеланными гостями.

Я не уверен, можно ли говорить о дискриминации немцев, но она, конечно, тоже существовала. Вольфганг Лангбен, сын Карла Лангбена, причастного к покушению на Гитлера в 1944 году (за что его подвергли пыткам и убили бывшие сотоварищи), а также внук по материнской линии одного из основателей Немецкой больницы в Буэнос-Айресе после приезда был зачислен в Школу Песталоцци. Он рассказывал мне, что однажды в доме одноклассника был вынужден выслушать гневную тираду отца против всех немцев, словно лично был виновен во всем Холокосте. В то же время его сестру на каком-то вечере обвинили в предательстве бывшие пилоты немецкой Люфтваффе.

Нечто подобное пережил и немецкий отец аргентинской писательницы и врача Моники Мюллер в пронацистском концерне «Орбис». Как рассказывает его дочь в замечательной биографии Mi papá alemán. Una vida argentina («Мой немецкий отец. Аргентинская жизнь»), его дискриминировали за уклонение от военной службы.

Да что уж там, мои собственные родители тоже получали в свой адрес немало злых комментариев от родственников за то, что воспитывали своих детей «слишком уж по-немецки». Впрочем, несмотря на обрезание, бар-мицву и пост в Йом-Кипур[33] (о, как я это ненавидел!), это было чистейшей правдой. Примечательно, что «антигерманский настрой» одного из двоюродных братьев моего отца, позднее – вполне последовательно – эмигрировавшего в Израиль, продолжает давнюю традицию внутри аргентинского сообщества йекке. Еще в 1942 году некий Курт Леберман в своем труде об «эволюции немецкого еврейства с начала века», опубликованном в юбилейном сборнике (1933–1943) Израильской филантропической ассоциации, писал следующие предостережения:

Не подлежит никакому сомнению, что мы [немецкие евреи] были воспитаны в немецкой культуре и до сих пор несем бремя «немецкости». Это проявляется не только в нашем родном языке, но и в чувствах, в образе мышления и в нашем развитии. Однако все немецкое в нас должно остаться в прошлом – так же, как и все, что заслуживало уважения в немецкой культуре, отныне принадлежит прошлому, которое давно осталось позади и уже стало историей. В настоящем же с Германией нас может и должна связывать лишь ненависть – неугасимая, вечная ненависть немецких евреев к народу, который оказался способен (даже если это было временное состояние, в чем мы почти не сомневаемся) превратиться в озверевшее преступное сообщество, развить самые низменные человеческие инстинкты и прославлять их как героические подвиги; к народу, который изобрел изощренный садизм, непостижимый для нормального человека, чтобы обрушить всю свою жестокость на беззащитных и слабых – и прежде всего на нас, евреев. Нас должна воодушевлять только одна мысль: мысль о полном лишении этого народа власти, об исчезновении этого поколения немцев, чтобы подобное преступление никогда больше не повторилось… Сегодня и в будущем среди нас, немецких евреев, не может быть ни одного порядочного человека, который хоть однажды сможет допустить мысль о возвращении в эту страну убийц.

18. История «двух деревень»

Образ «двух деревень» внутри немецкой колонии в Буэнос-Айресе принадлежит немецкому журналисту и писателю Бальдеру Ольдену В статье, опубликованной в 1941 году в американо-еврейской газете Aufbau, Ольден, который тогда работал театральным критиком в Argetinisches Tageblatt, рассказывает, как одна женщина потеряла работу только потому, что пошла с ним не в тот театр, а именно в антинацистскую «Свободную немецкую сцену» (Freie Deutsche Bühne)) йекке Вальтера Якоба. Этот театр был намеренно открыт аккурат в день рождения Гитлера в 1940 году Ей же следовало идти в официальный «Дойче Театр», который подвергся гляйхшальтунгу и финансировался напрямую министерством Геббельса. Оба театра ставили при этом Гёте и Шиллера. Именно поэтому Ольден и говорит о «разделенном городе»:

Жизнь здесь – как когда-то в Праге: немецкая деревня в иноязычном городе. Точнее, две деревни: республиканская и националистическая… У нас есть свой театр, у них – свой, у каждого своя газета, своя школа, свои объединения, свои лекции – одним словом: немецкий мир и немецкий антимир. Причем разделение достигло такой степени, что, находясь в одной деревне, можно было запамятовать о существовании другой.

В своей книге «Немецкий след в Аргентине» (2010) бывший германский консул и атташе по культуре Бернд Вульффен тоже настаивает на этой идее:

Эта поляризация еще отчетливо ощущалась в 1970-е годы, когда я жил в Буэнос-Айресе, но сегодня она практически исчезла. Однако в 1930-е существовало два крыла: национально-консервативное и либерально-прогрессивное. Кроме того, развивались и немецко-еврейские группы. Немецкие союзы, другие культурные учреждения и школы были строго разделены. Никаких точек соприкосновения не было.

В своей новой книге на эту же тему «Пункт назначения: Рио-де-ла-Плата» (2019) Вульффен приводит пример из самого близкого окружения:

Еще в семидесятые немецкое посольство тщательно следило за тем, чтобы не приглашать на одно и то же мероприятие представителей обоих лагерей. Даже в «Общество немецких инженеров» смогли попасть лишь очень немногие инженеры из еврейской эмиграции. Большинство из них опасались встретить там нацистов, которых они глубоко презирали.

Немецкий журналист Георг Исмар в своем исследовании «Война газет» (имеются в виду Argetinisches Tageblatt и Deutsche La Plata Zeitung) также отмечает, что обе газеты «играли в этом процессе решающую роль, поскольку своими комментариями и поляризующими материалами проявляли и усиливали тенденции к расколу и обеспечивали им соответствующее публицистическое сопровождение».

Образ двух деревень, таким образом, имеет под собой вполне реальное основание. И действительно: практически все существовало как минимум в двух экземплярах, чего, например, не было в Монтевидео (Уругвай). У евреев даже было свое собственное место для отдыха на берегу реки, остроумно названное «Еврейским лугом» (Judenwiese[34]). Если в пятницу вечером открыть обе немецкие газеты, чтобы узнать о предстоящих мероприятиях, то можно было попасть в две параллельные реальности с совершенно разными концертами, танцевальными вечерами и встречами – словно речь действительно шла о двух разных Буэнос-Айресах.

Тем не менее метафору стоит немного подправить. Как подчеркивает аргентинский историк Герман Фридман, жители двух деревень